Сахарная империя. Сделка равных - Юлия Арниева Страница 30

— Записки немецкого химика, — ответила я ровно. — Архив Иоганна Мюллера из Гёттингена, мне повезло его расшифровать.

Мисс Эббот кивнула, принимая ответ, но по тому, как чуть сузились её глаза, я поняла, что она мне не до конца верит. Она была слишком умна, чтобы не заметить, что мои знания не книжные, а практические, но она была достаточно мудра, чтобы не настаивать.

Какое-то время мы работали в молчании. Снаружи затихали звуки Саутуорка: стих грохот телег на мостовой, реже стали доноситься выкрики лодочников с Темзы, и даже портовые собаки, казалось, угомонились. Сумерки вползли в цех незаметно, сначала размыв очертания пустых чанов, а затем и вовсе съев углы. Коллинз зажёг несколько сальных огарков, но их робкое пламя тонуло в огромном пространстве пивоварни, и багровые отсветы из печных заслонок теперь казались единственным живым светом в этом месте.

Вечер окончательно сгустился над Саутуорком непроглядной мглой. Внутри цеха стоял густой, сладковато-терпкий дух подсыхающих овощей, от которого кружилась голова.

Усталость, до того гонимая азартом, теперь оседала в теле глухой, ноющей ломотой. Движения рабочих замедлились, стали скупыми и точными, как у заводных кукол.

Ночь потянулась медленно. Я не просила мисс Эббот оставаться — она решила это сама, коротко бросив, что должна увидеть всё, если я хочу, чтобы она вела производство в моё отсутствие. И теперь каждые полчаса её худая, прямая фигура в тёмном платье то появлялась в багровом отсвете у заслонок, то растворялась в тени.

Она обходила печи с термометром и блокнотом, записывая показания при свете огарка, и скрип её карандаша по бумаге стал таким же привычным звуком ночного цеха, как потрескивание углей и мерный храп Хэнкока, дремавшего на старых мешках в углу.

Я сидела на лавке, привалившись спиной к стене, и боролась с усталостью, которая наваливалась тяжёлыми, душными волнами. Это была уже вторая ночь без сна, и тело мстило за такое обращение: в висках пульсировала тупая боль, глаза саднили от дыма, а мысли текли странно, рывками, то ясные, как горный ручей, то мутные и вязкие.

В минуты просветления я думала о том, что нужно менять. Прежде всего, люди должны понимать, что делают и зачем. Сейчас они работали вслепую, выполняя мои приказы механически. Но стоит мне отвернуться, и кто-нибудь непременно пересушит партию или забудет перемешать лотки, просто потому, что не знает, к чему ведёт каждое действие. Я должна была обучить хотя бы троих-четверых: Коллинза, Хэнкока, ещё кого-нибудь из толковых, чтобы они могли вести процесс самостоятельно.

Посменный график, думала я, глядя, как мисс Эббот в очередной раз склоняется над термометром. Две смены по двенадцать часов: дневная и ночная. В каждой старший, истопник и двое подсобных. Но прежде чем вводить график, нужно установить в каждую печь постоянный термометр, закрепить его так, чтобы шкала была видна снаружи, без необходимости распахивать заслонку и выпускать жар.

А ещё столы. Я посмотрела на разделочные столы, белевшие в полумраке. Дерево впитывало кровь, сок, рассол. Сколько его ни скреби, сколько ни обливай уксусом, в порах древесины оставалась грязь, невидимая глазу, но опасная для продукта. Обить столешницы железными листами, лужёными, чтобы не ржавели, — это решило бы проблему. Гладкий металл не впитывает ничего, его можно обдать кипятком, протереть тряпкой, и поверхность снова чиста. В двадцать первом веке на это ушло бы два звонка поставщику. Здесь придётся искать жестянщика, объяснять ему размеры и ждать, пока он выколотит листы вручную.

Мысли перескакивали с одного на другое, и я уже не была уверена, думаю ли я или вижу сны наяву. Где-то между тремя и четырьмя часами ночи я провалилась в забытье, и мне снились печи, бесконечные ряды печей, уходящие в туманную даль, и в каждой горели угли разного цвета, красные, синие, зелёные, а я бегала между ними с термометром в одной руке и половником в другой…

— Леди Сандерс.

Резкий звук заставил вздрогнуть. Кабинет Харвелла, куда я перебралась ближе к полуночи, заливал блёклый, мутный свет — за окном занимался рассвет.

— Думаю, капуста уже готова, — сообщила мисс Эббот. — Морковь и лук ещё нет, но капусту пора вынимать.

Пришлось подниматься, преодолевая скованность в каждом суставе. Тело казалось чужим и неповоротливым, но в цеху уже кипела работа. У печей стоял Коллинз; обмотав руки мокрой ветошью, он осторожно вытягивал лоток.

Бывшие сочные листы превратились в лёгкие хрустящие завитки бледно-зелёного цвета, почти невесомые. Стоило растереть один между пальцами, как он тут же рассыпался в тонкую сухую пыль, а в воздухе поплыл сладковатый запах.

— Вынимай капусту из всех печей, — велела я. — Морковь и лук ещё четыре-пять часов. Мисс Эббот, запишите время: капуста, полный цикл, четырнадцать часов при ста сорока градусах.

К девяти утра основная работа была завершена. Капуста и лук уже покоились в мешках, аккуратно перевязанных бечёвкой, и при каждом движении издавали сухой, бумажный шелест. Лишь в двух дальних печах всё ещё гудел огонь — там доходила морковь, которой требовалось ещё несколько часов.

Рабочие собрались у стола, где на чистой холстине лежали образцы. Коллинз качал головой с выражением человека, присутствующего при явлении, противоречащем здравому смыслу. Хэнкок осторожно трогал золотистое кольцо лука, пытаясь поверить, что гора мокрых овощей, которую они вчера чистили, превратилась в эти невесомые, звонкие лепестки. Мисс Эббот стояла чуть поодаль, прижимая к груди блокнот, и в её серых глазах, обведённых тенями бессонницы, я прочла спокойное удовлетворение мастера, увидевшего, как устроен механизм изнутри.

— Всем спасибо, можете идти домой, — произнесла я. — Коллинз останься с мисс Эббот. Мисс Эббот, проследите за морковью, не вынимайте её, пока ломтики не станут твёрдыми и лёгкими.

Затем я подошла к столу и насыпала в холщовый мешочек порцию мяса и по горсти сухих овощей. Дик, только что закончивший стаскивать последние тюки к весам, молча принял у меня мешочек с образцами и первым направился к выходу.

Пока я давала последние инструкции мисс Эббот, снаружи уже послышался его резкий свист, а следом грохот колес. Дорс не терял времени и успел перехватить свободный экипаж.

Стоило мне переступить порог, как тишина цеха осталась за спиной, а на меня обрушился хаос улицы. По мостовой с грохотом катились тяжелые телеги, перекликались зазывалы, а воздух казался серым от угольной пыли. После