Баллада о призраках и надежде - К. М. Моронова Страница 32

Начинаются танцы, а их все еще не видно. Я обхожу каждую пару, чтобы быть уверенным. Остается только лабиринт.

Я стою неподвижно, охваченный страхом, глядя в то место, куда поклялся никогда не возвращаться. Мое сердцебиение ускоряется, кровь приливает к ушам, из-за чего я плохо слышу. Проглотив комок в горле, ступаю вперед, в кукурузные стебли. Я начинаю спокойно идти, но через несколько минут уже бегу по полям, исступленно ища двух людей, которых люблю больше всего в мире. Их здесь нет. В ушах начинает звенеть, а перед глазами все расплывается.

Они не…

Я останавливаюсь в центре лабиринта и приседаю, потому что эмоции одерживают верх. Они забыли? Не было времени этого года? Душа болит, а уставшие мысли стремительно проносятся в голове.

Нет. Пожалуйста, не забывайте меня. Пожалуйста, не оставляйте меня здесь. Я прижимаю ладони к глазам, чтобы остановить слезы, но они все равно стекают по коже. Ноющая боль сдерживает все мои переживания. Нет боли сильнее, чем чувствовать, что тебя бросили. Забыли.

Мышцы желудка спазмируют и меня тошнит. Сейчас тихо, фестиваль закончился больше часа назад. Я искал их гораздо дольше, чем должен, но…казалось таким нереальным, что они не появятся.

Я поднимаю ладонь и потираю внутреннюю часть руки, прямо перед сгибом локтя, проводя большим пальцем по татуировке для нас троих. Нас всегда должно быть трое. Первоначальное отрицание того, что их здесь нет, проходит, и на смену ему приходит чувство вины. Я ведь не могу ожидать, что они будут приезжать каждый год. В конце концов они живы, — они не сидят сложа руки, ничего не делая, как я. Возможно, они сделали первый шаг к тому, чтобы двигаться дальше. И это больно, я не готов.

Мои веки тяжелеют, когда я еду на мотоцикле обратно в «Харлоу». Звук закрывающейся за мной двери громкий и раздается по всему имению. Я думаю позвать Поппи или Елину, даже Джерико, но не делаю этого. Они не должны видеть меня таким. Я медленно и тихо иду по коридорам, проводя кончиками пальцев по потрескавшимся серым стенам. Лунный свет разливается по полу музыкальной комнаты. Я проскальзываю внутрь и натягиваю на себя одно из одеял. Затем сажусь за пианино, на котором Уинн и Лиам играли такие красивые песни, закрываю глаза и кладу голову на клавиши.

Если бы Офелия была со мной, чувствовал бы я так подавленно? Притупилась ли бы боль в груди, будь она рядом со мной, проводя пальцами по моей коже? Это одиночество проклинает меня. С каждым днем все больше и больше.

Я вспоминаю список желаний и думаю о том, что во имя Бога держит меня здесь, когда я медленно нажимаю на одну клавишу. Звук разносится эхом по залам и заглушает усталое избиение моего сердца.

Я вспоминаю ее имя снова и снова, и ту боль, которая живет внутри меня.

Офелия.

Офелия снова приходит ко мне на Рождество. Я не знаю почему, но тяжесть на сердце перевешивает этот вопрос. Или я преследую ее, как она меня? Возможно, ей больше некуда пойти на праздники — никого больше преследовать и не с кем задерживаться рядом. Я наблюдаю за ней из окна своей спальни, а она молча изучает меня со двора. Наши взгляды встречаются в зимнем танце, свидетелем которого есть тихий и спокойный снег.

Я жду, чтобы увидеть, что она сделает, и она, кажется, тоже ждет меня. Когда мы устаем от ожидания, она слегка кивает головой, а потом улыбается. Никогда в жизни я так сильно не хватался за подоконник. Сдерживаю себя, чтобы не побежать за ней и не прижать к груди. Я так отчаянно стараюсь ее, что это раковой опухолью пронизывает мои кости — желание позволить кончикам пальцев глубоко погрузиться в ее мягкую кожу и прижаться губами к ее губам.

Что-то удерживает ее от меня — те, что шепчут, ее демоны, ее страх перед тем, что будет дальше. Она изо всех сил пытается держать меня на расстоянии вытянутой руки. Но я не знаю, как долго мы сможем противиться этому зову вселенной, влечению самих атомов наших призраков.

Мы столкнемся, в этом я уверен.

— Поехали, ты не можешь оставаться здесь сам, — жалуется Елина, дергая меня за руку. Я одариваю ее безразличным взглядом и качаю головой. Она одета в вельветовую коричневую куртку с джинсами и шапку с надписью «происшествие» на макушке. Она поправляет сумку через плечо и бросает на меня умоляющий взгляд.

— Вы уедете всего на несколько недель. Со мной все будет хорошо, — жестко говорю я, засовывая руки в кармане худи.

Правда в том, что я не уверен, что со мной все будет хорошо. Я никогда раньше не оставался сам так долго. Хотя они умоляли меня отправиться с ними, я не могу найти в себе силы уехать. Я чертовски устал. Сколько бы я ни спал, сколько бы ни всматривался в темноту, отдых не проникает в мою душу. Поппи выпячивает бедро и кладет на него руку, словно у меня неприятности. Ее большое желтое пальто кричит «туристка!», а чемодан неоправданно велик для путешествия.

— Ты уверен? — искренне спрашивает она, глядя между Джерико и Елиной, чтобы узнать их мнение.

Джерико изучает мое лицо озадаченным взглядом, а потом улыбается. Его наряды гораздо менее кричащие: чёрная кофта на молнии и черные джинсы. За плечами маленький рюкзак.

— С ним все хорошо, ему просто нужно найти утешение. — Они оба стреляют в него взглядами, и он нервно смеется, прежде чем добавляет: — С Лэнстоном все хорошо. Я знаю, что он выглядит уставшим, но он снова придет на весенний спектакль, да? — В голосе Джерико слышны интересные, намекающие нотки.

Он хочет, чтобы я снова увидел Офелию. Я тоже хочу ее увидеть.

Но последние несколько месяцев сделали мое сердце черствым. Я так устал, что не уверен, что хочу уйти. Все, что я делал, это смотрел в окна, наблюдал, как падает снег, тает, и как из холодной, мертвой земли начинают появляться ростки.

Я киваю, чтобы успокоить их.

— Да.

Из пустого окна фойе я наблюдаю, как они втроем уезжают. Весенний ветер треплет их волосы, когда они садятся в черный внедорожник Джерико. Он