Яга. Страж Нави - Ева Найт Страница 5

Я посмотрела на телегу. На его бледное лицо. Вспомнила, как он смеялся, глядя на скоморохов. Как мечтал о признании.

Он должен жить. Должен сиять. Должен получить всё, о чём мечтал. Даже если источником его силы стану я. Даже если он никогда этого не узнает.

— Да, — выдохнула я. — Я согласна.

«Так и будет.»

Тень рванулась вперёть. Не на меня — сквозь меня.

Это не было больно. Это было хуже. Это было похоже на то, как из тебя выдёргивают душу, но оставляют всё на месте. Я почувствовала, как что-то тёплое, светлое и невероятно ценное вытекает из меня — через кожу, через глаза, через кончики волос. Я видела, как мои руки на глазах меняются: кожа становится грубее, суше, на костяшках проступают тонкие, старческие прожилки. Я почувствовала, как тускнеют волосы под платком, как скулы теряют округлость, а губы истончаются.

А напротив, на телеге, с Вакулой происходило обратное. Смертельная бледность отступала, сменяясь здоровым румянцем. Хриплое дыхание выравнивалось, становилось глубоким и сильным. Ужасная рана на его животе… затягивалась. Не до конца, но превращалась в свежий, уже не смертельный шрам.

Сила уходила из меня рекой. Я опускалась на колени в снег, не в силах держаться на ногах. Мир плыл перед глазами.

Последнее, что я увидела перед тем, как тень растворилась, был образ, который Леший бросил мне в сознание, как плату: Вакула, здоровый и могучий, стоит в светлой горнице. На нём хорошая одежда. Рядом, в алом платье, улыбается Улита. Он что-то говорит, и все вокруг смеются. Он сияет. Он жив. И он счастлив.

Без тебя.

Тьма накрыла меня с головой.

****

Я очнулась от голосов. Надо мной склонился отец, его лицо было искажено ужасом.

— Ярина… доченька… что с тобой? Господи, что с твоим лицом…

Рядом стояли мужики. Они смотрели на меня не с жалостью, а с ужасом и омерзением. Я медленно подняла руку, чтобы поправить платок. Рука была чужой — жилистой, с тонкой, морщинистой кожей.

— Вакула… — прошептала я.

— Жив! Чудом выкарабкался, рана затянулась, будто и не было! — один из мужик крестился. — Но ты-то… ты-то что с собой сделала?

Я не ответила. Я смотрела на телегу, где Вакула уже сидел, опираясь на локоть. Он смотрел на меня. Его ясные, полные жизни глаза скользили по моему лицу, по моей новой, чужой коже. И в них не было ни радости, ни узнавания.

Был шок. И глубокая, инстинктивная брезгливость.

Он отвёл взгляд. Быстро, как от чего-то неприятного.

В тот миг я поняла всё. Договор был исполнен безупречно. Он получил жизнь. Я получила цену.

И расплата только начиналась.

Глава 5: Изгой

Возвращение в деревню было похоже на похоронную процессию, где покойником была я.

Я шла позади всех, отставая от телеги, на которой везли уже почти оправившегося Вакулу. Мужики не оглядывались. Отец пытался идти рядом, но каждый его взгляд на меня был уколом. Он видел не дочь, а призрак. И боялся.

Первым делом я бросилась к ручью. Ледяная вода обожгла лицо, но не смыла правды. В тёмном отражении, среди плывущих по воде первых льдинок, на меня смотрело чужое лицо. Бледное, осунувшееся. Глаза, всегда такие светлые, казались огромными и провалившимися в тёмных кругах. Щёки впали, обнажив резкие скулы. Губы, которые Вакула целовал всего месяц назад, были тонкими белыми ниточками. А волосы… я сорвала платок. Из некогда густой, золотистой косы на меня сыпались тусклые, ломкие пряди, в которых серебрилась седина. Не благородная седина мудрости, а пепельная, болезненная.

Мне было восемнадцать. А в отражении смотрела старуха. Не по годам, а по душе. По той пустоте, что зияла внутри.

Я натянула платок, закрывшись от своего же взгляда.

Дома было хуже. Мать, увидев меня, вскрикнула и упала на лавку, закрыв лицо руками. Маленький брат спрятался за печку. Отец молча налил мне квасу, но руки его тряслись.

— Что… что случилось в лесу, дочь? — выдохнул он наконец.

— Я спасла его, — прошептала я, глядя в глиняную кружку. — Ценой, которую попросили.

Он всё понял. Не словами, но сердцем старого, знающего жизнь человека. Его лицо посерело.

— О, дитятко… что же ты наделала…

Весть разнеслась по деревне быстрее, чем пожар. Ко мне не пришли за травами. Приходили поглазеть. Стояли под окнами, перешёптывались. Дети тыкали пальцами: «Смотри, Ярина стала ведьмой!». Меня больше не звали «лесной» с опаской. Теперь звали «уродиной» с отвращением.

А потом пришёл он.

Через три дня, когда Вакула окончательно окреп и встал на ноги. Он пришёл не один. С ним была его мать, дородная, строгая женщина, и отец, мрачный кузнец с руками, как деревянные колоды.

Они стояли на пороге нашей избы, и атмосфера была густой, как смола. Вакула не смотрел на меня. Он смотрел в пол, на свои новые, крепкие сапоги. На нём была чистая рубаха, и он казался таким здоровым, таким сильным. Моя жертва сияла в нём, как краденое солнце.

— Мы пришли поговорить, — начала его мать, голос её был холодным и ровным, как лезвие топора. — Про то, что было… и что будет.

Я сидела на лавке, сгорбившись, стараясь сделать себя меньше. Отец мой стоял у печи, молчаливый, как скала.

— Благодарность наша тебе, Ярина, — формально сказал отец Вакулы. — Сын жив. Чудом. — Он сделал паузу, и в этой паузе висело невысказанное: «И мы знаем, чьим чудом. И боимся его.» — Но люди говорят… Говорят, ты в лесу с нечистью водилась. Цену непомерную заплатила.

— Я отдала то, что могла, — тихо сказала я.

— Ты отдала себя! — вскрикнула мать Вакулы, и её притворное спокойствие лопнуло. — Посмотри на себя! Ты что, думаешь, мой сын теперь должен на таком жениться? На… на этом? Весь быт насмехаться будет! Ведьмой звать! Ты его жизнь спасла, чтобы теперь погубить?

Каждое слово било, как кнутом. Я видела, как Вакула вздрагивал, но молчал. Он молчал.

— Никто не губит, — глухо прорычал мой отец. —