Мы сегодня не умрем, приходи завтра - Саммер Холланд Страница 4

– Я никогда не стремился в лидеры.

– Врешь, – безразлично отвечает Кемал, будто сообщает мне давно известный факт. – Ты всегда им был, и я не собираюсь отнимать у тебя это звание. Никто не собирается.

– Скажи это Робу.

– Роб потерпит. Мы в тебя верим, просто… расслабься немного. Ни одна революция не совершалась с такой постной рожей.

Ах, да. Кемал и его идеология – вот уж кто попугайчики-неразлучники. Его послушать – мы не кучка бандитов, а новое поколение то ли революционеров, то ли фермеров, для которых город – это поле, а мы возделываем его и пожинаем плоды.

Чушь? Еще какая. Но как красиво он ее заворачивает! Когда Кемал открывает рот, чтобы толкнуть впечатляющую речь, я сначала стараюсь вежливо кивать, но к моменту воодушевляющего финиша во мне бурлят кровь, адреналин и желание покорять города.

Может, я тут и формальный лидер, но если Кемал решит, что мое время ушло, он легко меня уберет.

– И еще, – поднимает он руку, – Трис прав. Нужно обсудить всем вместе. И тебе проще, и остальные поймут, в чем наша проблема.

– Это на весь вечер.

– Знаю. Но нам все равно некуда торопиться.

Глухой нерешительный стук в дверь, за которым следует такой же второй, с потрохами выдает Джея. Мур снова кричит: «Я открою!», прежде чем подняться из кресла. Нам осталось дождаться Роба и Маккормака, которые, как всегда, придут только к назначенному времени.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Снова попробуем сделать это вместе.

– Не надо так сопротивляться, мы тебя не на оргию зовем. И да, в бар сегодня – обязательно.

Я командую парнями.

Кемал командует мной.

В мире нет ни грамма настоящей свободы.

Глава 2

Лили

Коттингли Хайтс, 17-й этаж

Когда я возвращаюсь домой, бабушки уже нет. В последнее время у нее много ночных смен в больнице, и к концу моей работы она только-только уходит на свою. Так что мы редко видимся, и, пожалуй, это к лучшему.

Бабушка вечно повторяет: не забывай про экзамены, подумай о своем будущем. От ее святой уверенности, будто в Лидсе есть будущее, мне сразу и смешно, и страшно: в ее время это было возможно. Она часто рассказывает, как в Бистоне работали фабрики, и город боролся за жизнь после войны, восстанавливая предприятия. А люди верили, что мировое зло побеждено и все плохое ушло вместе с ним.

Не знаю, как объяснить ей, что теперь здесь не город, а ад. Если сороковые разрушали здания в Лидсе, девяностые растаскивают на куски его душу. В детстве я любила приезжать сюда, гулять по улочкам, есть мороженое, которое бабушка покупала в фургончике. Тогда здесь пахло теплыми камнями брусчатки, свежескошенной травой и жареным мясом.

Каждый раз после лета в Лидсе я ехала обратно в Шеффилд и представляла, что вырасту и моя жизнь будет именно такой: в летящем платье, с мороженым в руках и голосом Грейси Филдс из распахнутого настежь окна.

В Бистоне меня сочли бы городской сумасшедшей, попробуй я даже заикнуться о Грейси Филдс.

Время прошло, и теперь я не похожа на наивную девочку с мечтами о легкой жизни. Впрочем, бабушка тоже больше не та добрая женщина. Смерть деда изменила ее до неузнаваемости, а переезд из собственного дома в муниципальное жилье добил окончательно.

Моя смена продлилась десять часов, и я еле стою на ногах: в магазине нам запрещено садиться в любое время, кроме перерыва. Менеджер строго следит, чтобы ни одной оплаченной минуты не прошло в бездействии. И это – за три фунта двадцать пенни в час. Чувствую, как богатею.

На плите понемногу стынет заботливо оставленный там овощной суп. Ужин – работа бабушки. Завтрак – моя. На холодильнике вывешены обязанности и сроки их выполнения, и это, конечно же, тоже учтено.

Наученная горьким опытом, прежде чем выдохнуть, я сначала проверяю расписание. Стирка стоит на выходной, ванную убирала вчера, посуду помою после ужина. На двери холодильника нет ничего, за что мой домашний Гитлер смог бы меня расстрелять, и теперь можно…

Бросаю сумку и стекаю на пол по дверному косяку между кухней и гостиной. Пять минут, мне нужно всего пять минут на переключение, чтобы вновь почувствовать себя живой. Без менеджера, который каждый раз, когда я прохожу мимо, ломает глаза, пытаясь заценить задницу. Без покупателей, которые всерьез считают Barbie Girl хитом столетия. Без кассы, продаж, комиссий, сраных воришек, отжирающих мою и без того мизерную зарплату.

Пять.

Четыре.

Три.

Почти близко. Понемногу я становлюсь просто Лили Пакстон, без сраной звездочки на бейдже. Обычным человеком, который сейчас поужинает, возьмет из холодильника прохладное пиво – разрешенное в качестве компромисса домашним Гитлером – и завалится на выцветший диван смотреть «Баффи».

Ненавижу взрослую жизнь.

Два.

Один.

Я не успеваю подняться до того, как слышу стук в дверь. Даже не поворачиваюсь, просто кричу: «Заходи». В такое время это может быть только…

– Тебе не стоит сидеть на полу, – обеспокоенно произносит Люси. – Говорят, в некоторых квартирах видели мышей.

Перевожу взгляд со щели под кухонным шкафом на ее встревоженное лицо.

– Мы на семнадцатом.

– А видели на двадцатом.

Люси проходит внутрь и, зажмурившись, тянет носом воздух. Судя по улыбке, ей нравится запах бабушкиного супа. Или – что более вероятно – ее отец снова валяется в стельку пьяным, отобрав ее же недельную зарплату. В любом из этих случаев ей стоит поесть вместе со мной.

Я оглядываю ее в поисках новых синяков. У Люси тонкая белая кожа, которая отлично подходит к светлым волосам и голубым глазам. Да, она и выглядит как ангел, и по характеру такая же тихая и добрая. С маленьким вздернутым носом, розовыми щеками и взглядом библейской святой. Одно только выдает ее истинную суть: Люси знает каждую сплетню нашего района. Она редко говорит и много слушает, а люди думают, что ей можно доверять.

Новый синяк и правда обнаруживается на предплечье. У меня сжимается сердце: Люси не может дать отцу отпор, и он этим пользуется.

– Ладно, – поднимаюсь я. – Ты, наверное, голодная.

Мы лучшие подруги, и если Люси снова, хоть мы сто раз договаривались, будет отнекиваться, я за себя не отвечаю.

– Немного, – кивает она.

Ничего себе. Либо она наконец привыкла к тому, что не будет одна, либо стоит на пороге голодной смерти. В любом случае выход один.

Я достаю тарелки и разливаю суп. В кастрюле ровно две порции, словно бабушка знала, что