Теперь открой глаза - Николь Фиорина Страница 36

почти не ощущалось влияние немарксистских работ. Тщательно изучив все имевшиеся в наличии комментарии Сталина, ван Ри пришел к заключению, что Сталин был продуктом рационалистской и утопической западноевропейской революционной традиции, которая берет свое начало с эпохи Просвещения. Несмотря на то что Сталин обращался к некоторым традициям русской политики – к авторитарности и сильной государственной власти, он умещал их в рамки марксистской идеологии. Сталин с уважением относился к некоторым из русских монархов, в частности к Ивану Грозному, Петру Первому и Екатерине Великой, но считал, что, вооружившись марксистской теорией, он сможет лучше справиться с постройкой сильного, хорошо защищенного Советского государства. По итогу своих размышлений Сталин, как пишет ван Ри, пришел к идее «революционного патриотизма» – идеологии, в которой первоочередную важность обретает защита интересов советской Родины. Мировая революция остается наиважнейшей целью, однако методы ее достижения подчинялись реальности сосуществования СССР с враждебным капиталистическим окружением[374].

Первыми в России за исследование библиотеки Сталина взялись Борис Илизаров и Евгений Громов. Илизаров начинал в конце 1990-х, когда, по его словам, на книгах все еще имелись «остатки табака из сталинской трубки»[375]. Эта работа его очень вдохновила, и он опубликовал серию революционных по своей новизне книг и статей как о читательской жизни Сталина, так и об истории его библиотеки[376].

В 2003 году вышло обширное исследование Громова, посвященное отношениям Сталина с советскими писателями, артистами и художниками, которое во многом основывалось на изучении личного фонда вождя. Среди цитируемых Громовым материалов были заметки Сталина на книге Горького «Мать» – пропагандистской истории о революционно настроенных работниках фабрики в России начала XX века. Красной нитью через весь роман проходит роль радикальных книг и подпольной литературы в разжигании революции. Глава, вызвавшая особый интерес Сталина, описывает то, как пожилой крестьянин, ныне работник фабрики, Михаил Рыбин, проникнувшись революционными идеями, отправляется в дом товарища забрать нелегальную литературу для распространения среди рабочих. Сталин оставил надписи на полях нескольких страниц этой главы, но больше всего его привлекла тирада Рыбина:

Давай помощь мне! Давай книг, да таких, чтобы, прочитав, человек покою себе не находил. Ежа под череп посадить надо, ежа колючего! Скажи своим городским, которые для вас пишут, – для деревни тоже писали бы! Пусть валяют так, чтобы деревню варом обдало, – чтобы народ на смерть полез![377]

Еще одним российским историком, активно изучавшим библиотеку Сталина, был Рой Медведев. Именно Медведев брал интервью у Золотухиной касательно ее работы с библиотекой, и в 2005 году вышла его книга «Что читал Сталин?».

Братья Рой и Жорес Медведевы были известными диссидентами советской эпохи. Роя исключили из партии в 1969 году, а Жореса, ученого-биолога, уехавшего на Запад, лишили советского гражданства в 1973-м. Оба представляли собой типаж «шестидесятника» – человека, верившего в советскую систему, но требовавшего ее реформ и демократизации. Исключительно важной для Медведевых была «десталинизация» – процесс, начатый Хрущевым на XX съезде партии, а также необходимость правдивого освещения сталинского террора 1930-х годов. По этой причине Рой Медведев пишет обширную книгу о сталинских репрессиях «К суду истории». К публикации в СССР ее запретили, но она была переведена и вышла на Западе в начале 1970-х. Вынесенный Сталину в книге суровый вердикт был во многом выдержан в духе хрущевской десталинизациии: «Болезненная подозрительность, усилившаяся с возрастом, нетерпимость к критике, злопамятность и мстительность, переоценка собственной личности, граничащая с манией величия, жестокость, доходящая до садизма»[378]. Интеллектуальное наследие Сталина Медведев оценивал как незначительное – то, что было в работах Сталина интересным, не было оригинальным, а то, что было оригинальным – не представляет интереса: «Он не выводил теоретические положения из реальности; он заставлял теорию соответствовать своим желаниям, подчинял ее сиюминутным обстоятельствам – одним словом, он политизировал теорию»[379].

Медведев был диссидентом, так что доступа к советским архивам у него не было. Вместо этого он работал с огромным объемом опубликованных материалов и не издававшихся мемуаров. Одни из цитируемых им воспоминаний принадлежат перу Е. П. Фролова, и в них упоминается история Яна Стэна, советского партийного философа, который в 1920-х обучал Сталина тонкостям гегелевской диалектики. «Стэн часто рассказывал мне в личных беседах об этих уроках, – вспоминал Фролов, – о тех трудностях, с которыми он сталкивался как учитель из-за неспособности ученика усвоить материал»[380].

Во время последовавшей за смертью Ленина борьбы за власть Стэн поддержал Сталина в его противостоянии союзу Троцкого и Зиновьева. Написанный им текст «К вопросу о стабилизации капитализма» (1926) сохранился в сталинской библиотеке. Сталин внимательно его прочел и, очевидно, был согласен с приводимой Стэном критикой Троцкого и Зиновьева. В отличие от Троцкого и Зиновьева, Стэн полагал, что капитализм полностью стабилизировался после вызванного Первой мировой войной политического и экономического кризиса. Эта стабильность не будет вечной, писал Стэн, но и в ближайшее время не закончится, чего не понимали Троцкий и Зиновьев[381].

Высказанная Стэном критика перекликалась с воззрениями Николая Бухарина – бывшего «левого коммуниста», который впоследствии стал сторонником более умеренного курса по сравнению с Троцким и Зиновьевым. Последние выступали за радикализацию внутренней и внешней политики, поскольку верили, что кризис капитализма продолжается. В середине 1920-х годов Сталин был союзником Бухарина, но к концу десятилетия изменил свою позицию в связи с кризисом торговых отношений между городом и деревней, угрожавшим перебоями в снабжении городов продовольствием. Кроме того, Сталин полагал, что мировая экономическая депрессия конца 1920-х – начала 1930-х годов знаменует новый подъем революционной волны. В результате он отказался от новой экономической политики (НЭП) и перешел к более жесткому курсу. Этот поворот привел к разрыву с Бухариным и его сторонниками, включая Стэна. Как и многие противники и критики Сталина, Стэн был исключен из партии в 1930-х годах, обвинен в контрреволюционной деятельности, арестован и расстрелян. В 1988 году его реабилитировали и посмертно восстановили в партии.

И пусть рассказ Фролова является отсылкой к легенде о том, как философ Максим Грек обучал Ивана Грозного, но он не выглядит таким уж невероятным. Философия Гегеля славится тем, что ее нелегко изучать, и Сталин регулярно советовался с экспертами по ней. Эта история, как правило, рассказывается с целью высмеять интеллектуальные претензии Сталина, однако же его очевидное желание самообразовываться в области философии явно показывает, насколько серьезно немолодой уже Сталин относился к своему интеллектуальному развитию.

Сталин возрожденный

Рой Медведев продолжал исследования Сталина и его эпохи и после распада СССР, однако его взгляд на личность вождя заметно изменился. В его работах критика