Ищу няню. Интим не предлагать! - Tommy Glub Страница 10

Два года. Два года прошло, а я до сих пор иногда просыпаюсь ночью и тянусь к ее половине кровати. И каждый раз — пустота. Холодные простыни. Тишина.

Я отворачиваюсь от окна и сажусь за стол. Папка с документами лежит передо мной, но буквы расплываются перед глазами.

Аня права. Я устал. Вымотался до предела. Держусь на кофе и силе воли.

Но отдыхать я не умею. Разучился. Потому что отдых — это время наедине с собой. А наедине с собой слишком громко звучит тишина.

Беру ручку, начинаю подписывать документы.

Катя.

Я любил ее так, как не думал, что способен любить. После истории с Аней и Лерой, после всего того дерьма с родителями, что они мне устроили — я был уверен, что сломан навсегда. Что не могу никому доверять. Никого подпускать близко.

А она взяла и доказала, что я ошибался.

И забрала эту способность с собой.

Я никогда не полюблю так снова. Это не пессимизм и не драма. Это просто факт. Такая любовь случается раз в жизни — если очень повезет. Мне повезло. И мне же не повезло, потому что она закончилась слишком рано.

Телефон вибрирует. Сообщение от Андрея: «Маша поужинала, няня еще не уехала. Все в порядке».

Няня. Евгения.

Я откидываюсь на спинку кресла и вспоминаю вчерашний день. Ее упрямый взгляд. Отказ от денег. «Я помогала не из-за денег».

Странная девушка. Не вписывается ни в одну категорию, к которым я привык.

Маша ее обожает, почему-то. Но это главное.

Все остальное — неважно.

Возвращаюсь к документам. Подписываю, не глядя. Империя не управляет собой сама.

А за окном окончательно темнеет, и город внизу зажигает миллионы огней. Каждый огонек — чья-то жизнь. Чей-то дом. Кто-то сейчас ужинает с семьей, кто-то укладывает детей, кто-то целует любимого человека.

А я сижу здесь.

Один.

Телефон снова вибрирует. На этот раз звонок. Номер Кристины. Я смотрю на экран и не беру трубку. Кристина — последний человек, с которым я хочу разговаривать сегодня.

Или вообще когда-либо.

Звонок сбрасывается. Через минуту — снова. И снова.

Я выключаю телефон и убираю в ящик стола.

Завтра. Все завтра.

Работа. Единственное, что еще имеет смысл.

Кроме Маши.

Маша — тоже мой смысл. Моя причина вставать по утрам. Единственное, что осталось от Кати…

И я сделаю все, чтобы она была счастлива.

Даже если сам уже не помню, что это такое — счастье.

8 глава

Женя

— Я к своему Владуське. А вот ты кто такая и почему Маша тут, я не поняла?!

Маша вжимается в мой бок. Я чувствую, как она дрожит — мелко, едва заметно. И внутри меня что-то переключается.

— Меня зовут Евгения, — говорю ровно. — Я няня Маши. А вы, простите, кто?

Женщина фыркает.

— Я — Кристина. Будущая хозяйка этой квартиры. — Она окидывает взглядом гостиную с таким видом, будто уже мысленно переставляет мебель. — Так что привыкай, дорогуша.

Будущая хозяйка. Ага. Конечно.

Я смотрю на нее — на этот задранный подбородок, на презрительный изгиб губ — и почему-то совсем не верю.

— Владислав Андреевич сейчас на работе, — говорю спокойно. — Если хотите, можете подождать. Или оставить сообщение.

— Я подожду.

Она проходит в гостиную так, будто это ее дом. Плюхается на белоснежный диван, закидывает ногу на ногу. Каблуки — красные, в тон платью — вызывающе блестят в свете ламп.

Маша тянет меня за руку.

— Женя, — шепчет она, — пойдем на кухню. Пожалуйста.

— Пойдем, солнышко.

Мы уходим на кухню. Я усаживаю Машу за стол, ставлю перед ней стакан молока, но она не пьет. Сидит, сгорбившись, и ковыряет пальцем скатерть.

— Маша, — я присаживаюсь рядом, — кто это?

Она молчит. Потом поднимает на меня глаза — и в них столько всего, что у меня сжимается сердце.

— Она плохая, — шепчет Маша. — Она… она была моей няней. До тебя. Давно.

Вот как.

— И что случилось?

Маша опускает взгляд.

— Она меня не любила. Притворялась, когда папа был рядом. А когда уходил... — она замолкает, кусая губу.

Я не давлю. Просто кладу руку на ее ладошку и жду.

— Она говорила, что я мешаю, — голос Маши становится совсем тихим. — Что без меня папа был бы счастливее. Что я... что я напоминаю ему о маме, и поэтому ему больно.

Внутри меня поднимается волна — горячая, злая. Я стискиваю зубы, чтобы не сказать лишнего.

— Это неправда, — говорю твердо. — Слышишь меня? Это неправда. Ты — самое лучшее, что есть у папы.

Маша смотрит на меня с такой надеждой, что я готова выйти в гостиную и сказать этой Кристине все, что о ней думаю.

Но не при ребенке.

— Давай поужинаем? — предлагаю. — Нина Павловна оставила что-то вкусное.

Маша качает головой.

— Не хочу. Можно я просто посижу с тобой?

— Конечно.

Мы сидим на кухне. Минуты тянутся медленно, вязко. Из гостиной доносятся звуки — Кристина чем-то шуршит, что-то роняет, громко вздыхает.

Я поглядываю на часы. Полвосьмого. Восемь. Половина девятого.

Мне давно пора уходить. Андрей написал, что я свободна. Но я не могу. Не могу оставить Машу наедине с этой женщиной.

Что-то в Кристине меня настораживает. Не только высокомерие и хамство — этого добра я навидалась. Что-то другое. Какой-то нездоровый блеск в глазах, когда она смотрела на Машу. Не равнодушие. Не раздражение.

Неприязнь. Настоящая, глубокая неприязнь к ребенку.

Маша рисует. Я сижу рядом и делаю вид, что читаю что-то в телефоне, а сама прислушиваюсь к звукам из гостиной.

В девять пятнадцать хлопает входная дверь.

— Владуська!

Голос Кристины — приторный, медовый. Меня передергивает.

— Какого черта ты здесь делаешь?

А вот это — голос Ермакова. Холодный. Жесткий. Совсем не такой, каким он разговаривал со мной вчера.

— Ну как же, милый, я соскучилась...

— Кристина. — Его голос становится еще холоднее. — Я, кажется, ясно дал понять в прошлый раз.

— Влад, ну хватит уже! Сколько можно от меня бегать?

Маша вздрагивает. Я придвигаюсь ближе, обнимаю ее за плечи.

— Тихо, солнышко. Все хорошо.

Но голоса из гостиной становятся громче. Я слышу каждое слово — и Маша тоже.

— Мы даже не встречались! — голос Ермакова звенит от сдерживаемой ярости. — Ты это понимаешь? Ни разу. Ни одного свидания. Ни одного поцелуя. Ничего!

— Но я люблю тебя! Уже три года! Я ради тебя нянькой работала, с этой твоей...

— Не смей!

Два слова. Тихие. Но такие, от которых я сама бы замерла на месте.

— Не смей говорить о моей дочери в таком тоне.