Цветок печали и любви - Дарья Всеволодовна Симонова Страница 12

«кто знает, тот молчит». Он давно перестал быть тем моим папой, которого я знала в детстве и юности. Многие знания – многие печали потому что! Да и не только в печалях дело… Сева ведь ученый, физик-теоретик, доктор наук, профессор и так далее. Однако регалии ничего не объясняют. Впрочем, так же, как и темы его специализаций: полупроводники и полуметаллы, ферми-жидкостные эффекты, ядерный магнитный резонанс… Но где же во всем этом затерялось слово «квантовый» – ведь я училась читать по корешкам Севиных книг, где оно было в разных вариациях и сочетаниях! Теперь это важное для меня слово – проводник в другие миры, в которые я поверила. Кто бы мне сказал тремя годами раньше, что я буду жадно изучать статьи про квантовую запутанность, эффект наблюдателя, принцип неопределенности Хейзенберга… Я ничего в этом не понимаю, мои мозги размазаны по черепушке от внутреннего Большого взрыва, и я всего лишь растерянный гуманитарий, которому нужно вопреки свинцовому мороку очевидности знать, что его ребенок жив в параллельном мире.

А ведь эти миры предположили физики, хотя я раньше думала, что писатели-фантасты. Но оказывается… словом, однажды мне попался на глаза фильм «Кроличья нора». И там мальчик, умный, терзаемый виной мальчик говорит осиротевшей матери: «Если вы верите в науку, тогда, конечно, эти миры для вас существуют…» Если вы верите в науку! Вот что меня окатило ледяной, но живой водой, полоснуло антиподом бритвы Оккама. И тогда вот что мне вдруг пришло в мою дыру вместо сердца, в мой взорванный мозг. Этот страшный вопрос, который так садистски мучил меня, – почему именно Митя? – этот вопрос, который пытался заставить под пытками горя сознаться, что… получается, лучше, чтобы кто-то другой?!! – вот этот страшный вопрос вдруг потерял всякий смысл. Потому что… смертоносная гадина выбирала не между Митей и кем-то еще, а между Митей и Митей. А это, согласитесь, уже совсем другое дело… Да, можно долго спорить, кто он – твой квантовый двойник и что это уже не совсем ты, но сие уже детали по сравнению с тем, что бездна вдруг ослабила хватку…

И вот уже некоторое время, которое, как известно, относительно, я погружаюсь в теории, версии, высмеивание и опровержение. И мечтаю о проводнике в этот неведомый мир бозонов Хиггса! Я могу говорить об этом, по сути, только с Энн, она ведь тоже в это верит, но нам так необходим тот, кто все объяснит. И мне очень странно думать, что человек этот рядом. Но он – молчит. Он ни разу не позвонил мне с тех пор, как… все это случилось. Клара, разумеется, передает мне какие-то свидетельства его присутствия в пространстве и времени, но… чувствую, что мое родство с ним уже под большим вопросом. Дело не в родстве формальном, а в том, что… у меня нет слов – опять их нет! – чтобы описать, как мне больно и непонятно. Опять – Большой взрыв в голове! Но никто не может терпеть постоянный взрыв, поэтому я придумала, что Сева знает что-то большое и непосильное для меня и поэтому молчит. Разумеется, он как ученый будет придерживаться скучных и некинематографичных версий вселенной и горячо утверждать, что это и есть наука, а все остальное – балаган! Бред! Американское фиглярство ради наживы! Поэтому, даже если бы он не дал свой жуткий обет молчания, я бы все равно не стала говорить с ним об этом.

Однако! Что, если все не так, как кажется? Ведь Сева много лет был тайным любителем теорий заговора. Собирал книги про антипартийные группы, подполья, тайные общества и секретные службы – все о том, кто против кого, почему и зачем… Он – обожатель всевозможных шпионских историй и рассказов о судьбах разных перебежчиков, и это ему принадлежит крылатая в нашем семейном кругу фраза о том, что ГРУ и ЦРУ нынче одна организация, и даже названия похожи. К преклонным годам у него появились и вовсе экстравагантные взгляды на социум. Например, что людям надо выдавать разрешение на рождение ребенка! Потому что не всякому человеку можно такое доверить – что рождение, что воспитание… Самое удивительное, что однажды подобное я услышала от Мити! Уже в тот момент, когда взросление уже отодвинуло его и от нас, и от деда, и, казалось, что наше влияние уже совсем померкло, он вдруг пришел и сказал, что я правильно делала, когда не отпускала его в детстве… гулять во двор! Я дар речи потеряла: как же это не отпускала?! У тебя свобода была, какая многим и не снилась! В Королёве у Лиды ты с утра до вечера гулял! А в будни… так маленький – на продленке был, да еще же музыкальная школа, так что гулять-то особо некогда было!

– Вот именно! – поднял бровь Митя. – А кому было когда, те на дурь подсели разную…

Пока я с ужасом и изумлением переваривала информацию об опасности свободы для неокрепших умов, Митя уже бодро чесал о том, что определенной части населения надо запретить размножаться, а если это все же случится, то ребенка надо отдавать в хорошую семью, где им будут заниматься и не оставлять без присмотра… Я захлебывалась от пугающих перспектив и пыталась объяснить, какие страшные злоупотребления возможны в таком случае… «А если как в 30-е годы? Что, если детей начнут отбирать у неугодных власти? И где критерий?» Но ему, не нюхавшему репрессий и катастроф, все казалось очевидным.

– Ну, разумеется, это касается только алкашей, наркетов и психопатов!

– Ювенальная юстиция, отбирая детей, тоже утверждает, что спасает их от родителей-монстров…

– Да я же говорю только о тех, кто очевидные уроды, нищие, не работают и хотят все на халяву!

– Ты удивишься, какая разная порой у людей очевидность…

Я в принципе понимала, о чем он. Об утопическом равенстве на старте. Как будто это можно устроить – дать возможность рождаться только у достойных людей. Однако недостойные прекрасно маскируются. Нищета, по его мнению, тоже была крайне нежелательным свойством для деторождения. Но разве обеспеченность гарантирует отсутствие пороков? Это уже скорее протестантская этика: ты богат, значит, богоугоден…

– Так можно дойти и до того, чтобы запрещать рожать без стопроцентного здоровья… Ты неполноценный – ты не имеешь права. А больной ребенок не имеет права на жизнь… фашистская евгеника!

– Про больных я вообще не говорил! – возмущенно взорвался Митя, выпучив в праведном гневе большие карие глаза.

Святая правда – про больных он бы никогда, его детство прошло с Ирочкой, солнечной девочкой, дочкой Лидиной