Прекрасная жестокая любовь - Уитни Грация Уильямс Страница 2

В некоторые дни — по минутам.

В другие — по часам.

К счастью, сегодня шестой день общего отдыха заключённых, так что мне не приходится беспокоиться о том, чтобы постоянно оглядываться через плечо. Мне также не нужно заставлять себя шептать все эти «плюсы» тюрьмы перед тем, как столкнуться с горой минусов.

Хотя постоянство — вот что важно… У меня одиночная камера, на шесть дюймов больше, чем все остальные одиночки, потому что она в углу, прямо под прачечной. Летом потолок течёт, и когда жаркая южная жара прорывается сквозь трещины и напоминает, что здесь нет кондиционера, я получаю своё личное ощущение холодных капель, стекающих с потолка.

Не проходит и дня, чтобы моё имя не объявили на приёме почты. У меня бесконечный список тех, кто мне пишет— навязчивых подкастеров и сталкеров, которые регулярно пишут. Я всегда отвечаю. У меня нет выбора.

По выходным, когда нам выдают «пакет» — сэндвич с таинственным мясом, печенье и помятое яблоко — посылки из комиссариата удерживают меня от голода.

Вот и всё хорошее.

Это место — полная дыра.

Поглощающая души, до одури скучная дыра.

Да, я понимаю: металлические койки с тонким бельём, заплесневелые стены и охранники, обращающиеся с нами как с бешеными животными, — это то, что преступники заслужили за свои деяния. Но я невиновна.

Я не сделала то, в чём меня обвиняют, клянусь.

Когда я не сдерживаю слёзы или не пишу письма своему адвокату о следующем раунде апелляций, я мечтаю о дне, когда меня освободят. Хотя я знаю — надежда за решёткой опасна. Слишком много надежды — гибельно.

— Заключённая Претти!

Мистер Ли Акерман, рыжеволосый охранник, который ведёт себя так, будто владеет воздухом, которым я дышу, встаёт у моей камеры.

— Да, сэр?

Я встаю с койки.

— Начальник просил тебя явиться. Сейчас.

— Он сказал, зачем?

— Повернись и закинь свои чёртовы руки за спину.

— Мистер Акерман, он хоть что-то сказал о причине? Я просто хочу быть уверенной, что я…

— Заткнись.

Он отщёлкивает набор цепей. — Встань в положение, чтобы мы могли идти.

Я прикусываю язык и поворачиваюсь, складывая ладони за спиной и выпрямляя колени. О боже… он защёлкивает металл на моих запястьях слишком туго, и я прикусываю язык, но не смею об этом сказать.

Он тянет меня за цепи, волоча из камеры, как собаку. Пока он ведёт меня прочь, в мою камеру врываются трое охранников в полной тактической экипировке.

— Подождите! — я смотрю на него. — Что они делают?

— Они обыскивают твою камеру, Претти. Проверяют, нет ли у тебя чего запрещённого.

— Снова? — Но они уже обыскали мою камеру вчера.

— И что? — он ухмыляется. — Боишься, что что-то найдут?

— Нет…

Я держу голос ровным, но сердце разрывается.

За отломанной вентиляционной решёткой спрятана украденная коллекция банок с краской и кистей. Такой уровень контрабанды может стоить мне минимум четырёх недель в карцере. Может, за первое нарушение будут снисходительны и дадут только две.

— У тебя сегодня колени какие-то слабые, Претти, — говорит Акерман и смотрит на часы. — Наверное, стоило бы их размять, прежде чем показываться начальнику, да?

Я не отвечаю.

Он дергает цепь, заставляя меня опуститься на колени на холодный двор.

— Ползи вперёд, сука, — шипит он. — Я скажу, когда можно будет снова встать.

Я прижимаю ладони к бетону и ползу, как его личный пёс — так, как он и остальные охранники настаивают, будто я должна выглядеть с тех пор, как одна из моих «жертв» была сотрудником закона.

— Быстрее, — тянет он цепь. — У нас нет целого дня, чтобы добраться туда.

Моя крошечная надежда на сегодняшний день рассыпается в прах, но я знаю: не показывать эмоций — единственный шанс. Я отказываюсь дать этому ублюдку или кому-то ещё увидеть, как я ломаюсь.

Акерман поднимает меня на ноги, когда мы остаёмся в двух воротах от служебных покоев начальника.

— На коленях тебе идёт, — улыбается он. — Жаль, что в жизни ты не делала лучших выборов, потому что, похоже, ты как раз мой тип.

Я сдерживаю желание закатить глаза и держу взгляд на желтом кирпичном здании впереди. Оно обрамлено рядами красных роз и зелёных магнолий — место, явно сбившееся с пути к университетскому кампусу и устроившееся в седьмом круге ада.

— Блок C, доклад директору, — в домофон произносит Акерман.

Дверь открывается, и я попадаю в роскошную кремовую гостиную, которую видела уже не раз. Яркие нарциссы и розовые тюльпаны стоят в хрустальных вазах, а картины в блестящих серебряных рамах смотрят на меня сверху вниз.

Начальник — Натаниэл «Нельзя Ему Доверять» Берресс — развалился в плюшевом красном кресле, ноги закинуты, глаза холодны. В привычном тёмно-синем костюме в тонкую полоску он носит недавно присобаченную булавку «Исправления Ведут к Новым Горизонтам». Даже при мягком освещении ясно, что бриллианты — подделка.

— Заключённая Претти, по вызову, сэр, — докладывает Акерман. — Прошу прощения за небольшую задержку.

— Небольшую? — начальник смотрит на него остро. — Ты хочешь сказать, что опоздал на сорок минут?

— Было дело, которое нужно было уладить первым.

— Понятно… — Берресс качает головой. — Я позову тебя, когда закончим.

Акерман исчезает, и я глубоко вздыхаю. В прошлый раз, когда он внезапно вызвал меня, это было, чтобы сообщить, что моя мать выступает по телевизору с промо своей новой книги: «Выросла убийцей: как я перестала винить себя». Честно говоря, я бы предпочла, чтобы он об этом мне не говорил — ведь она никогда не приезжает и не отвечает на звонки; она просто кто-то, кого я когда-то знала.

Кроме того, её предыдущая книга — «Жестокая любовь дочери» — полна непростительных лжи, и мысль об этом ранит.

— Жаль, что я вызывает тебя не при лучших обстоятельствах, — говорит начальник. — У нас сегодня многое, о чём поговорить, и, думаю, тебе не помешает немного светской беседы перед этим.

Нет, прошу, просто скажите, что нужно…

Он встаёт из кресла и подходит к журнальному столику. Достаёт ящик и открывает его — внутри все мои банки с краской и кисти.

— Я приказал одному офицеру конфисковать твои краски со стороны стены во время завтрака, — подмигивает он. — Хорошо, что я всегда присматриваю за тобой, не правда ли?

— Да, сэр, — отвечаю я, хотя это отнюдь не благо.

— Мне нужно, чтобы ты начала новую картину для меня, — он вытаскивает чистый холст из-за дивана. — Моей жене так понравилась последняя, что она не может о ней перестать говорить.

— Без проблем, сэр.

— А ещё мне