Развод. 10 шагов к счастью - Екатерина Крутова Страница 2

Бегу, спотыкаясь о собственные мысли. В голове — карусель из вопросов без ответов: Сколько это длилось? Она не первая? Кто еще знал? Весь завод смеялся за моей спиной? Дядя Коля... нет, он бы не стал молчать... И самое страшное — я не знаю, куда теперь иду. Дом? Но это уже не наш дом. Школа? Как я смогу работать? К подруге, чтобы выглядеть жалкой брошенной женой? Только у меня нет таких близких друзей…

Слезы мешают видеть, но не могу остановиться. Бегу, не разбирая дороги, пока не натыкаюсь на знакомый уазик.

— Оль, что случилось?

Не могу говорить об увиденном. Просто протягиваю пакет с едой.

— На, дядя Коля. Тебе перепало вкуснятины.

— Тебя подвезти?

Трясу головой так, что мир размывается в цветные полосы, но назойливый старик не принимает возражений.

— Садись давай, Оль. Дождь начинается, а ты без зонта.

Дождь… это хорошо, этим можно объяснить испорченный макияж и весь внешний вид. Сажусь, вцепившись в сумочку.

— Мне надо в школу, — цежу, избегая смотреть в глаза.

— Уверена? Тебе надо водки, истерику и что-нибудь разбить.

Улыбаюсь сквозь слезы житейской мудрости:

— У меня ученик через час, а еще беседа с хулиганом…

— Эк ты про Вовку, — усмехается дядя Коля, и я опять смеюсь. Горько, жалобно, сквозь слезы хихикаю над своей разбитой жизнью.

Старик еще что-то говорит, шутит, травит байки, а я просто киваю, стараясь не выглядеть жалкой обманутой дурой. Но именно такой себя и чувствую.

2. Страх

До школы — рукой подать. Но кажется — мы едем целую вечность, пока перед глазами проносится вся «счастливая» жизнь, а я больше всего боюсь вопроса: «Что случилось?» Потому что тогда придется делать выбор — врать или отвечать честно. А я не знаю, что лучше — вынести свой позор и грязное белье на всеобщее обозрение или пытаться сохранить остатки самообладания, изобразив хорошую мину при плохой игре.

— А может, поехали к нам домой? — предлагает дядя Коля. — Там сейчас, правда, дурдом — сын на неделю внуков подкинул, пока они с женой в Эмираты улетели, но моя точно тебе будет рада. Посидите, поревете, мужикам кости перемоете, в четыре руки спиногрызам сопли и задницы повытираете — глядишь, и отпустит. Ты, небось, по мелким лялькам уже соскучала, твои-то давно выросли, а бабкой тебя никак сделать не хотят.

— Рано им еще, Николай Степанович. Ане девятнадцать, а Лена только университет закончила. Это в ваше время после двадцати в старые девы записывали. Да и хватает мне детских забот — вот — целая школа проблем, тревожностей, соплей, разбитых коленей и сломанной психики, — переход на разговор о девочках и работе срабатывает — у меня получается взять себя в руки. Голос уже не дрожит и реветь не тянет. Из машины выхожу с каменным лицом, и вполне сносно подправленным макияжем.

— Ну, раз так, то заезжай вечерком, чем черт не шутит, а с жилеткой бывает полегче. Но если что — звони. В любое время, — дядя Коля не настаивает, оставляя путь к отступлению.

Школьный коридор встречает привычным гулом, но сегодня этот шум кажется особенно громким. Машинально улыбаюсь коллегам — их взгляды скользят по моему лицу с беспокойством — должно быть, следы слез все же заметны.

У Ангелины Оболенской, нашего завуча по воспитательной и по совместительству, любовницы моего Володи, нет мужа. Зато она — дочь заведующей ГОРОНо и потому перед ней лебезит даже директор, а ее восьмикласснику-сыну сходит с рук то, за что другого уже отправили бы на комиссию для сложных подростков. Она была мне неприятна и до сегодняшнего дня. Не понимаю таких — эгоистичных кукол, тратящих все время на себя — ногти, губы, пластика груди. Мы всей школой в курсе процедур и операций, которые ведут Оболенскую к идеалу красоты. Измена с ней — это не просто личное. Володя точно окунул меня в помои, насмехаясь: «смотри, серая домашняя мышь, я выбрал вместо тебя эффектную стерву». Без мозгов и совести, зато с отличными сиськами и такими губищами, что на ум приходит только одно.

Не думать! Не вспоминать! И самое главное — не реветь! Мне еще отработать два сеанса, один из которых с Богданом Оболенским — сыном той самой Гели, что только что липла к моему мужу. Но сначала Ульяна… Хорошая девочка, отец которой недавно погиб на войне.

Уля уже ждет у двери, лишая меня возможности отступления и совершенно не давая времени подготовиться и взять себя в руки. Девочка похожа на затравленно зверька. Вчерашняя прилежная ученица, всегда вежливая, сейчас глядит на меня волком, косится на дверь и потирает синяк на скуле. Ее отец пал смертью храбрых полгода назад. Нанялся служить по контракту и вот… его портрет висит у нас на доске героев с подписью «Ими гордится страна», но одиннадцатилетней девочке от этих слов мало утешения. У нее забрали защиту, опору, разбили саму жизнь.

Однажды она поймет. Однажды гордость станет сильнее боли, а любовь загладит раны, оставив на память рваный шрам и теплоту, но сейчас мир в руинах и, кажется, я впервые не понимаю, что надо сказать. Не по учебникам и методичкам, не в рамках тестов и тренингов. А как человек, который тоже только что потерял опору и стоит на руинах жизни. Открываю дверь кабинета и пропускаю ее вперед.

— Расскажешь, что болит? — говорю, наливая два стакана воды — мне и ей.

В кабинете тихо. Тяжелые шторы слегка колышутся от сквозняка. За окном — хмурое небо, точно отражающее мое состояние. Ульяна не садится. Стоит у стены, скрестив руки — броня из детского гнева и боли.

— Садись, пожалуйста, — предлагаю повторно, но голос звучит, как чужой.

Она бросает взгляд на кресло, сжав губы, и вдруг выпаливает:

— Зачем? Чтобы вы мне опять про «принять и простить» рассказывали?!

Ее голос дрожит от злости, под которой океан слез. Принять и простить — хороший, древний библейский совет, давать который легко, а вот следовать, если дело касается собственной жизни, чертовски сложно. Что мне делать с изменой мужа — тоже «принять и простить»? Я не могу отделаться от Ульяны набором дежурных психологических фраз. Не сейчас. Не сегодня, когда у меня самой руки трясутся,