Пленница Мардина. Турецкий ястреб - Вера Рудецкая Страница 2

***

Я не подчинилась. Выполнила приказ, спасла смену от его гнева, но не прогнулась. Я взяла его подарок и обесценила, разделив между всеми. И, кажется, он это прекрасно понял.

Остаток часа до закрытия тянется, как резина. Я старательно избегаю его угла, прошу новенькую отнести ему кофе, который он в итоге заказывает. Но я всё равно чувствую его взгляд на затылке. Шахин наблюдает.

Анжела, заметив, что клиент собирается уходить, настойчиво кивает мне:

– Волкова, счёт.

Сердце делает кульбит, но я заставляю себя дышать ровно. Распечатываю чек, вкладываю его в кожаную папку и несу. Последний раунд.

Я молча кладу папку на стол. Шахин не смотрит на неё. Он смотрит на меня снизу вверх, откинувшись на спинку стула. В его глазах – темнота.

– Счёт, – коротко говорю я.

– Я вижу, – его голос ровный и тихий. Он открывает портмоне, достаёт несколько крупных купюр и кладёт их рядом с папкой. Сумма в несколько раз превышает его заказ. А потом, глядя мне прямо в глаза, произносит:

– Триста тысяч.

Я не сразу понимаю, о чём он.

– Триста тысяч – что?

– За одну ночь, – поясняет Шахин, видя моё замешательство. – С тобой.

Триста тысяч. Эта сумма взрывается в моей голове фейерверком.

– Я не продаюсь, – выцеживаю сквозь зубы. – Ни за триста тысяч, ни за два миллиона.

Я ожидаю чего угодно: гнева, уговоров, насмешки. Но Шахин лишь медленно кивает, словно я подтвердила какую-то его теорию. Он встаёт. Высокий, мощный, нависает надо мной, и я невольно делаю шаг назад.

Он не говорит больше ни слова. Просто смотрит на меня долгим, нечитаемым взглядом. В нём нет злости. В нём есть что-то гораздо хуже – уверенность. Обещание. Угроза. Взгляд собственника, который смотрит на вещь, которая уже ему принадлежит, просто она об этом ещё не знает.

Затем Шахин Асланбей разворачивается и уходит. Оставляя на столе деньги и оглушительную тишину.

Когда за ним закрывается дверь, я несколько секунд не могу сдвинуться с места. Я опираюсь рукой о спинку стула, чтобы унять рожь в коленях.

Анжела подлетает к столу, её глаза широко раскрыты.

– Волкова, он… он столько денег оставил!

– Возьмите, сколько нужно по счёту. Остальное – в общие чаевые, – бросаю я, не желая даже прикасаться к этим грязным деньгам.

Анжела смотрит на меня как на сумасшедшую, но молча делает, как я сказала.

Последние полчаса проходят в тумане. Я убираю посуду, протираю столы – привычные, монотонные действия помогают вернуть ощущение контроля. Я пытаюсь убедить себя, что всё кончено. Просто очередной богатый придурок с непомерным эго. Мало ли таких в Питере? Завтра он обо мне и не вспомнит, найдёт себе другую игрушку. Но его последний взгляд никак не выходит из головы.

Наконец, смена окончена. Я переодеваюсь в подсобке, меняя униформу на старые джинсы и толстовку. В голове пустота. Старательно вытесняю из неё образ тёмных, всевидящих глаз и думаю о реальном. О том, что завтра утром у меня лекция по искусству Византии, которую нельзя пропустить. О том, что послезавтра суббота.

День Максима.

Я представляю, как приеду к нему в интернат, как мы будем сидеть в актовом зале, и он будет взахлёб рассказывать мне о своих достижениях. Я мечтаю, как однажды – очень скоро, я себе это обещаю – я приеду туда не с пакетом фруктов, а с документами на опеку. Как мы войдём в нашу собственную, пусть и крошечную, съёмную квартиру. И нам больше никогда не придётся расставаться. Эта мечта – единственное, что придаёт мне сил.

Я прощаюсь с девчонками и выхожу на улицу. Дождь почти закончился, оставив после себя лишь холодную свежесть и мокрый, блестящий асфальт, в котором отражаются огни фонарей. Город по-прежнему гудит.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как напряжение долгого вечера наконец-то отпускает.

Всё хорошо. Я иду домой.

Делаю шаг с тротуара, намереваясь перейти на другую сторону улицы. Впереди – мой дом, тёплая постель, спасение. Улыбаюсь своим мыслям.

В этот момент из-за угла выезжает большой чёрный автомобиль. Я успеваю лишь удивлённо поднять бровь, прежде чем он резко тормозит прямо передо мной.

Боковая дверь с грохотом отъезжает в сторону.

Я не успеваю ни закричать, ни отшатнуться. Из тёмного проёма выскакивают двое. Сильные, безликие тени в чёрном. Один хватает меня за руки, заламывая их за спину, другой зажимает мне рот ладонью в жёсткой перчатке. Мой крик тонет, превращаясь в задавленный хрип. Я отчаянно брыкаюсь, пытаюсь ударить, но меня держат железной хваткой.

Мир превращается в калейдоскоп смазанных огней и паники. Меня вталкивают в фургон, я падаю на холодный металлический пол. Прежде чем я успеваю что-то сообразить, к лицу прижимают влажную ткань.

Резкий, сладковатый запах ударяет в нос, лёгкие горят. Сознание уплывает.

Дверь с грохотом захлопывается. Мир исчезает. Остаётся только темнота и оглушительная уверенность в том, кто именно отдал приказ.

Глава 2

Первое, что я чувствую, – это тряска.

Тело подбрасывает на жёстком сиденье, голова ударяется обо что-то мягкое. Я пытаюсь открыть глаза, но веки словно налиты свинцом. Во рту – вата, горло перехватывает, в висках пульсирует тупая боль. Я делаю вдох – воздух пахнет кожей и чем-то терпким, незнакомым.

Гул. Монотонный, навязчивый гул мотора.

Я в машине.

Память рвётся назад, сквозь липкий туман в голове. Ресторан. Дождь. Улица. Чёрный фургон. Руки, зажимающие рот. Сладковатый запах ткани у лица.

Точно! Меня похитили.

Я дёргаюсь, пытаясь сесть, но тело не слушается. Руки и ноги будто чужие, бесполезные. Удаётся только приподнять голову и тут же уронить её обратно на что-то мягкое – подушку или сложенную куртку.

Темнота. За окном – только тьма и редкие вспышки света, проносящиеся мимо. Фонари. Мы едем по трассе?

Сколько времени прошло? Где я?

Я пытаюсь сглотнуть, но горло саднит. Хочется закричать, но из груди вырывается только хриплый стон.

– Не двигайся.

Голос. Низкий, спокойный, доносится откуда-то из темноты впереди.

Его голос.

Я замираю. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно в салоне.

– Ещё рано, – продолжает он. – Если попытаешься резко встать, тебя будет тошнить.

Он говорит об этом так буднично, словно речь идёт о таблетке от головной боли, а не о том, чем меня отключили.

Я сжимаю кулаки – или пытаюсь. Пальцы едва шевелятся.

– Где… – голос срывается, превращается в сиплый шёпот. Я сглатываю, заставляю себя повторить громче: – Где я?

Тишина. Только гул мотора и шорох шин по асфальту.

Потом он отвечает:

– В дороге.

Ярость вспыхивает где-то глубоко, но тело всё ещё отказывается подчиняться. Я снова пытаюсь приподняться, опираясь на локоть. Мир плывёт. Желудок сводит судорогой, к