Ты моя, лисица! - Влада Ясная Страница 23

На третьем месяце живот становится заметным, и Алиса переходит на свободные платья – летящие, с завышенной талией, под которыми можно спрятать округлившийся низ. Коллеги не спрашивают, где отец ребёнка, только одна медсестра, Настя, молодая и любопытная, однажды вечером, когда они остались вдвоём, осторожно интересуется:

– Алиса Львовна, а вы одна будете рожать? Или муж приедет?

– Одна, – отвечает Алиса, не поднимая глаз. – Нет у меня мужа.

Настя понимающе кивает и больше не спрашивает, но Алиса чувствует её жалость – липкую, неловкую, как мокрый платок, приставший к лицу. Она ненавидит эту жалость, ненавидит себя за то, что её достойна, и ненавидит Потапа за то, что он не пришёл, не позвонил, не написал. А он не звонит. Месяц, два, три – тишина, и Алиса начинает верить, что он забыл о ней, что она никогда не значила для него больше, чем Зина или Жанна, что он уже трахает кого-то нового, даже не вспоминая, как она уходила из его кабинета, сжимая кулаки, чтобы не разрыдаться.

На четвёртом месяце она записывается на курсы для будущих мам – не потому, что верит в пользу дыхательной гимнастики или партнёрских родов, а потому, что после работы дома сидеть невыносимо, стены давят, и хочется хотя бы на пару часов в неделю чувствовать себя нормальной, как все эти женщины с круглыми животами и сияющими глазами, которые приходят в обнимку с мужьями, держатся за руки и обсуждают имена для мальчиков и девочек. В группе девять человек, и все они, кроме неё, замужем, кроме неё, ждут мужа в родзал, кроме неё, уверены, что их мужья будут резать пуповину и держать на руках новорождённых. Алиса сидит в углу, слушает инструктора – моложавую женщину с мягким голосом, – смотрит на презентацию о трёх периодах родов и чувствует, как внутри неё разрастается обида – на себя, на Потапа, на эту жизнь, в которой она снова осталась одна, хотя так старалась быть удобной, чтобы её не бросили.

На пятом занятии, во время перерыва, к ней подсаживается женщина по имени Света – весёлая, громкая, с короткой стрижкой и огромным животом, который, кажется, вот-вот лопнет. Она протягивает Алисе печенье и спрашивает:

– Ты чего всё молчишь? Домашние тираны заедают?

– Нет, – усмехается Алиса. – Просто... не с кем говорить.

– А отец? – Света кивает на живот. – Он в курсе?

– В курсе, – Алиса чувствует, как к горлу подкатывает ком. – Но ему всё равно.

Света смотрит на неё долгим взглядом, потом вздыхает и говорит то, от чего Алиса морщится:

– Ты бежишь, потому что боишься, что он тебя бросит. А ты попробуй не бежать. Останься на месте. Пусть он бегает за тобой.

– Он не побежит, – отвечает Алиса, и в её голосе столько горечи, что Света замолкает и больше не задаёт вопросов.

Алиса не слушает её совета – не потому, что не хочет, а потому, что уже слишком поздно. Она уже сбежала, уже уволилась, уже заблокировала его номер, и назад дороги нет, даже если бы она хотела вернуться. А она хочет – каждую ночь, когда лежит в пустой постели, гладит живот и чувствует, как ребёнок толкается изнутри, напоминая, что она не одна, но и напоминая о том, кто подарил ей эту жизнь. Она хочет набрать его номер, который она знает наизусть, потому что выучила за годы их отношений, – но пальцы не слушаются, а когда всё-таки набирают, она сбрасывает, не дожидаясь гудков.

На шестом месяце тоска становится невыносимой. Алиса остаётся после работы, сидит в пустом кабинете и украдкой звонит старым коллегам – не тем, кто работал в её женской консультации, а тем, кто видел Потапа каждый день. Она придумывает безобидные предлоги: уточнить про форму отчётов, спросить, не осталось ли у них её медицинской литературы, поинтересоваться, как там дела у общей знакомой. И когда Татьяна отвечает, она небрежно, между делом, спрашивает:

– А Илья Потапович как? Всё так же оперирует?

И Татьяна ей отвечает – коротко, равнодушно, иногда с лёгкой усмешкой: «Да всё нормально. Работает. С Зиной своей, говорят, помирился. Или нет? Кто ж их разберёт». Алиса кладёт трубку, и внутри неё всё переворачивается – от ревности, от злости, от бессилия. Она узнаёт, что Потап живёт своей обычной жизнью: оперирует, трахает Зину, ходит по выходным на теннис с Костей, пьёт кофе в ординаторской, не ведёт соцсетей и даже не пытается её найти. Она для него – пустое место, ошибка, которую можно забыть. И с каждым таким звонком она чувствует, как внутри неё умирает последняя надежда – та самая, на которой она держалась все эти месяцы.

Восьмой месяц. Живот уже такой большой, что Алиса с трудом наклоняется завязать шнурки. Ребёнок шевелится постоянно, особенно по ночам, и она лежит без сна, гладит твёрдый шар и шепчет: «Ты будешь у меня самый любимый. Я тебя никому не отдам». Она начинает собирать сумку в роддом – выбирает пелёнки, распашонки, памперсы, маленькие носочки с мишками, и эти приготовления почему-то успокаивают её, отвлекают от тянущей боли в груди, которая не проходит уже несколько месяцев. Мама каждый день спрашивает о самочувствии, предлагает приехать с ней вместе в роддом и помочь, но Алиса отказывается – ей нужно самой, нужно доказать себе, что она справится, что она не нуждается в нём, что она сильная.

Она решает рожать там, где работала раньше – не потому, что там лучшие врачи, а потому, что доверяет бывшим коллегам, знает их привычки, их сильные и слабые стороны. Она договаривается с заведующей, и та обещает лучшую палату и врача, которому Алиса верит. Она не думает о том, что Потап может случайно зайти в отделение – вероятность встречи минимальна. Она даже рада этому – не хочет, чтобы он видел её в таком состоянии: опухшую, неуклюжую, с растяжками на боках, которые появляются, несмотря на все кремы и масла.

И вот Алиса чувствует первые схватки – слабые, нерегулярные, похожие на тянущую боль внизу живота. Она вызывает такси, берёт сумку, документы и едет в роддом. В приёмном покое её встречает знакомая медсестра, улыбается, говорит:

–