Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина Страница 29

– Вкусно! – отозвался он с восторгом.

«Преувеличенно, – отметила Ольга. – Не так уж ему и нравится. Актер из него никудышный. Это хорошо».

И она уже не сомневалась, что Макс не изображает прорывающуюся панику, когда они прощались в аэропорту, стоя за углом киоска с сувенирами. Он цеплялся за ее руки, как ребенок, которого оставляют в незнакомом месте среди чужих людей. Кажется, он даже не замечал, как посматривают на них другие пассажиры, с которыми Ольге предстояло разделить полет. Все то же неодобрительное недоумение. И жадное любопытство: любовник? сын? Ольга спиной чувствовала, как они с Максом притягивают взгляды. Как те впиваются, покалывая, жгут кожу… Она знала, что никто не посмеет что-либо буркнуть им вслед, все-таки не то время, и все равно не могла избавиться от напряжения. От постоянной готовности принять боксерскую стойку.

– Я позвоню тебе, как только приземлюсь.

– Позвони…

– И вечером пожелаю спокойной ночи.

– Пожелай.

– А завтра…

– Господи, какое там завтра! – вырвалось у него. – Я сдохну прямо сейчас, как только ты пройдешь под этой чертовой дугой! Как ты можешь так спокойно говорить о том, что будет с тобой без меня?! Тебе кажется нормальным, что ты – без меня?

– Макс, мы ведь едва знакомы, – попыталась Ольга вразумить его. Как это могло получиться, когда сама не понимала: как это – без него?!

– Все-таки дело в возрасте, да? – процедил он сквозь зубы, весь ощетинившись от злости.

Она только удивилась:

– Ты пытаешься меня обидеть?

– Нет! Но ты за свою жизнь уже столько раз прощалась, что для тебя это плевое дело!

Ольга зажала рукой его искривившийся рот:

– Других нет, понимаешь? Ни людей, ни прощаний. Каждый раз – это первый раз. Ты – мой первый мужчина. Никого не было – до и не будет – после.

Мотнув головой, он высвободился:

– После? Ты уже думаешь об этом – после?

– Я думаю о том, как вернусь к тебе со свежими круассанами в бумажном пакетике. И мы будем пить чай у меня на кухне. А потом поедем к тебе, и ты будешь лепить меня или целовать меня, в общем, делать со мной, что тебе вздумается…

Он уткнулся ей в ключицу, опять напомнив осиротевшего пса:

– Прости меня. Прости, пожалуйста. Я просто с ума схожу от ужаса. Я не могу представить, как я сейчас выйду из аэропорта один. Домой поеду… Что мне там делать без тебя?

– То же, что ты делал позавчера утром.

– Позавчера утром я мечтал, что приду на тренировку и увижу тебя. Я ведь уже знал, что ты тоже занимаешься там…

Ольга ахнула:

– Вот так, да? Ты же говорил, что наша встреча была для тебя полной неожиданностью!

– Я наврал. – Он шкодливо ухмыльнулся. Потом нахмурился: – Ну да, я искал встречи с тобой. Не случай нас свел. Я сам. Это тебе нравится меньше?

– Пожалуй, нет, – ответила она, задумавшись лишь на секунду. – Скорее даже наоборот.

– Что я теперь могу сделать, чтобы уговорить тебя не улетать?

– Солнышко, это всего пара дней. Я должна…

– Да-да-да! – быстро проговорил Макс. Отшатнулся. – Иди.

– Лучше ты иди. Не смотри, как я ухожу.

Он кусал губы:

– Ладно. Все, я пошел.

Не поцеловав ее, он повернулся и бросился к выходу, пытаясь порвать нить ее взгляда, тянущуюся следом. Ольга до боли сжала кулак: «Он никак не может разучиться бегать. Мальчик мой…»

* * *

Макс выскочил из дверей аэропорта, бросился к машине. Позыва к движению не усмирить. Сейчас бы сигануть с холма вниз, так, чтоб ветер в ушах, чтобы сердце у горла. Откуда взялась эта боль?

Он поймал себя на том, что забивает голову всякой ерундой, лишь бы не позволять себе представлять, как Оля проходит паспортный контроль, затихает в «накопителе», отдаляясь от него с каждой секундой. Каждый глоток воздуха в ее легких – уже чужой. Разнящийся по составу с тем, который вдыхал сейчас Макс. И, набираясь этого другого, она и сама становится другой, оправляясь от сиюминутности горя, которое взаправду испытывала, когда они прощались. Париж смутной грезой начинает надвигаться от горизонта, переставая быть таким же недосягаемым. И во взволнованном биении сердца уже больше предвкушения встречи, чем тоски расставания.

Ее «Рено» слушалась Макса, как выдрессированная собака. Кто взял за поводок, тот и хозяин. Уже на Ленинградском шоссе, по дороге к Химкам, Макс вдруг вспомнил, что его ждет и радость, а не только двухдневная апатия. Он ведь задумал сделать своей Оле подарок… Слишком дорогой для него, слишком дешевый для такой женщины, как она.

Китай-город уже притягивал его рождественской елкой, хотя еще и декабрь-то не наступил. Но возможность сделать подарок радовала его куда больше, чем получить его. То рубиновое колье с камнями, ограненными в форме сердца, которое он, забредя ради любопытства, увидел в элитном ювелирном «Chopard», и запомнил еще безо всякой связи с Ольгой, представилось ему, когда Макс лежал на ее груди, вбирая звуки жизни. Преподнести это украшение сейчас значило для Макса перечеркнуть красной (рубиновой!) чертой то подлое подозрение в склонности к альфонству, которое мелькнуло в глазах тупенькой Барби. В ней самой так и сквозила готовность продаться подороже, поэтому на Макса она посмотрела вчера, как на ловкого проныру, успевшего занять тепленькое местечко в постели женщины, истосковавшейся по любви. Или этой дуре пришла в голову мысль лишь о хорошем сексе?

Он поморщился, на миг почувствовав омерзение к самому себе. Разве не он сам месяц назад ни о чем другом и не помышлял? Человеческие тела с их изъянами и роскошью были его профессией. И Макс был уверен, что тело может выразить все, что составляет личность. Как в бронзе отольешь душу? Высечь ее из гранита разве удастся? Только пластикой или уродством можно ее отобразить. Этим он и пытался заниматься. И отдавался изучению тел со страстью. Не маниакально, но с удовольствием, которого не пытался избегнуть.

Как на этот раз ему удалось уловить нечто идущее изнутри? Притяжение биотоков, помноженное на силу таланта. Телесная красота тоже имела место, но не довлела над тем, что было невидимо глазом. В какой-то момент, может быть, еще на спектакле – теперь и не вспомнить, Максу вдруг открылось, что будь эта женщина не так хороша или даже откровенно некрасива, его тянуло бы к ней с той же силой. В ней чувствовалось желание любви. Тоска по той страсти, от которой – и деньги в огонь, и ножом в сердце. После того механического, с жвачкой во рту секса, что был у Макса в последнее время, ее притяжение было почти мистическим. Сумасшедшим – точно. С бредовыми снами, после которых он просыпался мокрым, как в отрочестве. С непрекращающимися мысленными диалогами, уговорами…

Он и повел себя как одержимый – стал следить за ней. Куда направляется после репетиции, с кем пьет кофе… Когда вырисовался «KIMCLUB», Макс был слегка ошарашен. Но и обрадован. То, что Ольга Корнилова, выйдя из образа пластичной Айседоры, отправлялась молотить кулаками, было неожиданно. Зато это давало возможность подобраться к ней поближе. Каждый может заняться боксом. И Макс немедленно вступил в клуб, сам не ожидая того, что уже третья тренировка