Опасные игры - Джей Ти Джессинжер Страница 3

На мгновение я замираю на верхней ступеньке – невесомая, бездыханная. А затем гравитация берет свое, и я лечу вперед и вниз, размахивая руками, как мельница, и беззвучно крича.

Я ударяюсь о первую ступеньку. С тошнотворным хрустом ломается кость в левой руке. Мир переворачивается вверх дном. Я продолжаю катиться, собирая телом, кажется, каждую ступеньку на пути вниз, пока не приземляюсь на спину.

Затылок с треском врезается в безжалостно твердый цемент. Из легких выбивает весь воздух, и на долю секунды в глазах темнеет.

Когда зрение проясняется, я смотрю в усыпанное звездами ночное небо. Моя голова безвольно скатывается набок. Сквозь железные прутья забора, огораживающего двор на первом этаже, я встречаюсь со стеклянным взглядом большой злобной собаки, которая, как мы с Назом надеялись, предупредит нас о любой опасности.

Пес лежит мертвый в луже собственной крови, с идеально ровной круглой дырой посреди мохнатого лба.

Меня захлестывает мощная волна эмоций. Скорбь по бедному существу, угодившему в паутину Димитрия, и отвращение к самой себе за то, что я – та самая муха, за которой он готов гнаться на край света. Если бы не я, собака была бы жива и радостно терроризировала бы прохожих своим свирепым лаем.

Если бы не я, Наз был бы в безопасности.

Если бы не я, многое было бы гораздо лучше.

Затем в голове звучит голос матери, отчитывающий меня так же, как в детстве: «Жалость к себе – это роскошь, которую такие люди, как мы, не могут себе позволить, Эвелина. Никогда не жалей себя. Это самая бесполезная из эмоций и самый сильный из наркотиков. Будешь слишком долго упиваться своим горем, и просто захлебнешься в нем».

— Я не захлебнусь, — обещаю я мертвому псу слабым шепотом. — И клянусь, Димитрий заплатит за то, что сделал с тобой.

Я заставлю его заплатить за все, что он сделал. Всем и каждому.

Вдалеке раздается вой сирен. Я осознаю, что поблизости есть люди – небольшая толпа соседей, собравшаяся на шум, но не решающаяся подойти ближе, – они переговариваются потрясенными голосами. Я поднимаю взгляд на лестницу как раз вовремя, чтобы увидеть, как по ней спотыкаясь спускается Димитрий: он держится за бок, лицо искажено болью.

На площадке громоздятся тела людей, но двое солдат Димитрия все еще на ногах. Один из них закидывает руку босса себе на плечи, поддерживая его при спуске. Другой, шагающий впереди, направляется прямиком ко мне.

Он поднимает меня и перекидывает через плечо.

Я стону и едва не теряю сознание от боли, но умудряюсь не провалиться в темноту.

— Быстрее! — кричит Димитрий.

Солдат несет меня через дорогу к припаркованному фургону. Вися вниз головой, я бросаю взгляд на лестницу в надежде, что Наз появится в открытых дверях квартиры, но там нет никакого движения. Его нет и в окне. И звук его голоса не разносится в ночной тишине.

Вспышка отчаяния рассекает меня, словно удар меча.

Нет! Наз! НЕТ!

Слышится скрежет тяжелой двери, отъезжающей на металлических роликах, а затем солдат швыряет меня в кузов холодного, темного фургона. Он с грохотом захлопывает за мной дверь, которая закрывается с глухой обреченностью крышки, задвигаемой на гробу.

Я в панике оглядываюсь. Окон нет. Плотная металлическая сетка тянется от пола до потолка, запирая меня в тесной клетке площадью в пару квадратных метров.

Я нахожу в себе силы выкрикнуть во тьму имя Наза, но ответом мне служит лишь хлопанье дверей в кабине.

Когда двигатель фургона оживает, я кричу его имя во весь голос, хрипло и отчаянно. Сердце колотится о грудную клетку, ужас обжигает меня изнутри.

Фургон с визгом шин срывается с места. Голос Димитрия доносится до меня из передней части автомобиля, но с таким же успехом он мог бы исходить из моего самого страшного кошмара.

— Можешь забыть о нем, Эвелина. Он больше за тобой не придет. Он мертв.

Мы мчимся сквозь ночь, и мрачный смех Димитрия становится саундтреком к моим крикам.

ДВА

ЭВА

Мы едем. Целую вечность, или так кажется в моем ледяном коконе темноты. Все это время я задыхаюсь, свернувшись в клубок; мои глаза широко открыты и смотрят в пустоту, пока разум носится по колесу ужаса и отрицания.

Наз не может быть мертв. Димитрий лжет.

Но будь Наз жив, он бы никогда тебя не отпустил.

Должно быть, он ранен. Да, точно – он ранен и не успел добраться до двери вовремя, чтобы пойти за нами. Он скоро придет за мной. Он всегда приходил за мной. Он обещал, что всегда будет защищать меня.

Дура. Мертвецы не сдерживают обещаний.

Наконец, фургон резко останавливается. Хлопают двери. Где-то снаружи раздаются приглушенные мужские голоса, затем задняя дверь отъезжает в сторону.

Тот самый солдат, который швырнул меня в эту клетку, теперь вытаскивает меня оттуда. Увидев, под каким неестественным углом вывернута моя рука, он обращается со мной осторожнее. Я прижимаю ее к груди и позволяю ему помочь мне спуститься и встать на ноги.

Мы на небольшом аэродроме посреди равнины, которая простирается до самого горизонта и погружена во тьму, под стать цвету моей души. В нескольких десятках метров от нас стоит сверкающий самолет с работающими двигателями и опущенным на взлетно-посадочную полосу трапом.

— Иди. Он ждет, — говорит солдат.

Он заметно морщится, когда я поднимаю на него взгляд. Должно быть, я выгляжу как сама смерть. Эта мысль доставляет мне мрачное удовлетворение.

Я даже не пытаюсь бежать. Бежать некуда. Я направляюсь навстречу своей судьбе – к финалу, которого никому не избежать, и все хорошее, что у меня когда-то было, осталось далеко позади.

Может быть, не все, — настойчиво шепчет голос в моей голове. — Нет никаких доказательств, что Наза больше нет, но даже если так, возможно, ты носишь под сердцем его ребенка. Не сдавайся так рано.

Я закрываю глаза, сглатывая ком в горле. Внутри меня нарастает боль, от которой становится почти невозможно дышать. Из всех ужасных вещей, которые преподносит нам жизнь, худшая из них – это надежда.

— Госпожа? — зовет солдат.

По-английски это слово звучит как «мадам». Это своего рода почетная, вежливая форма обращения к женщине. Так меня всегда называли подчиненные Димитрия, когда я была его фавориткой.

Полагаю, некоторые вещи никогда не меняются.

Но кое-что все же изменилось.

Я уже не та, что