Я поверю в его слёзы (СИ) - Светлана Анатольевна Лубенец Страница 36

этих словах отец Эдварда неподвижно смотрел на нее, тяжело дыша, с выражением растерянной нерешительности и удивления. Затем он резко повернулся, пробурчал «Ну, до свидания!» и, прихрамывая, вышел в коридор, спустился по ступенькам и тяжело и быстро удалился через двор. И последнее, что видел Эдвард до вечера, – это его коренастую фигуру с потрепанным старым портфелем под мышкой, удаляющуюся по убогой улочке маленького городка, а колокол суда все еще отбивал свой тяжелый и быстрый удар.

Судья Джойнер часто говорил, что за пределами поля боя зал суда может быть самым захватывающим местом на земле, поскольку он предоставляет наибольшую возможность для наблюдения за жизнью и характером. И, как показалось его сыну, он был прав.

Когда разбиралось какое-нибудь интересное дело, он иногда брал с собой сына. Юный Эдвард видел и слышал много удивительного и захватывающего, а также много жестокого и отвратительного. К пятнадцати годам он был не только хорошо знаком с порядком в зале суда, но и видел, как судили людей за их жизнь. Он наблюдал за захватывающими и страшными приключениями погони и поимки, за хитроумными попытками гончих закона разбить улики, заставить признаться, заманить в ловушку и поймать в капкан – гончие на полном ходу, а лиса на мушке. Он также слышал судебные процессы по всем другим делам на земле – за кражу, нападение и грабеж, за шантаж, поджог, изнасилование и мелкое воровство, за глубоко запрятанную вину и лживую невинность – все страсти, вину и коварство, весь юмор, любовь и верность, всю грязь и невежество, триумф и поражение, боль и исполнение, которые только может знать земля и на которые способна жизнь человека.

Да, здание суда в те времена было прекрасным местом для наблюдения за драмой человеческой жизни и характера: не только за ходом самих процессов, но и за людьми, которые их посещали, за толпой «судебных бездельников», которые постоянно крутились вокруг. Здесь проходила большая часть жизни всего города – и если не большая часть его «характера», то, по крайней мере, большинство его «характеров».

Хотя дом его отца на Школьной улице находился всего в нескольких кварталах от здания суда на площади – настолько близко, что он мог оказаться в суде еще до того, как колокол заканчивал свой наглый звон, – в те дни за время этого короткого пути он проходил мимо значительной части населения города. Каждый его шаг сопровождался приветствиями, такими как «Здравствуйте, судья», «Доброе утро, судья» или «Добрый день», и короткими, хрюкающими ответами отца, когда он хромал:

– О, Сэм.

– Доброе утро, Джим.

– День добрый, Том.

Несмотря на хромоту, он хорошо ходил, а когда спешил, то быстро преодолевал расстояние – настолько быстро, что мальчику приходилось «шевелить культями», чтобы не отстать от него.

Прибывших к зданию суда встречало обычное скопление неопрятных деревенских жителей, горцев, жующих табак, и просто бездельников, которые сделали крыльцо, ступени и стены старого здания суда своим клубом, своей опорой, своим пристанищем, своей постоянной обителью – и почти, как казалось мальчику, своим последним пристанищем. Конечно, некоторые из них были, по выражению отца, «стары как Бог» и сидели на ступенях здания суда или прислонялись к его стенам дольше, чем многие люди могли вспомнить.

Главным среди этих древних сынов досуга – а он, по молчаливому согласию, считался главным из них – был почтенный старый негодяй, которого, когда он поворачивался спиной, всегда называли «Смотри в оба» («Looky Thar»). Захария Джойнер дал ему это прозвище, и оно навсегда закрепилось за ним, главным образом из-за его исключительной уместности. Настоящее имя Луки Тара было Старик Пуртл. Хотя он называл себя майором Пуртлом и обычно обращался к своим знакомым, друзьям и друзьям друзей как «майор», это звание было дано ему самим, и не имело под собой никакой другой основы.

Старый Луки Тар был солдатом на войне и, помимо потери ноги, получил удивительное ранение, за которое и получил свое непочтительное и шутливое имя. Это ранение представляло собой дыру в «крыше» рта, «достаточно большую, чтобы просунуть в нее кулак», по описанию самого Луки Тара, – результат необычного осколочного ранения, которое чудом спасло ему жизнь, но, к сожалению, не лишило способности говорить. Он был одним из самых развратных, сквернословящих и грязных стариков, которые когда-либо жили на свете, а его непристойности издавались высоким надтреснутым фальцетом и сопровождались высоким надтреснутым гоготом, который легко слышали люди за сто ярдов.

Он гордился этой огромной дырой во рту больше, чем своей деревянной ногой; более того, он был рад ей больше, чем избранию в Орден Почетного легиона. Эта дыра в «крыше» рта стала не только главной и достаточной причиной его права на жизнь; она стала главной причиной его права на буханку. Отверстие в «крыше» рта оправдывало его во всем, что он говорил, думал, чувствовал или делал, ибо он, видимо, считал, что оно придает всем его поступкам и высказываниям некий святой и вдохновенный авторитет, божественную и неоспоримую правильность. Если у кого-нибудь хватало наглости – а он был достаточно дерзок – подвергнуть сомнению любое из мнений Луки Тара (а мнения его были непрекращающимися и охватывали всю Вселенную), будь то по вопросам истории, политики, религии, математики, разведения свиней, выращивания арахиса или астрологии, он мог рассчитывать на то, что будет быстро, безжалостно и полностью покорен – сбит с толку – уничтожен – поставлен на место мгновенным и непогрешимым авторитетом главной «системы отсчета» Старого Луки Тара – огромной дыры в «крыше» его рта.

Неважно, о чем шла речь, по какому поводу, в какой дискуссии; Старый Луки Тар мог утверждать, что черное – это белое, верх – это низ, что Земля плоская, а не круглая; какой бы ни была его позиция, все, что он говорил или думал, было правильно, потому что он это говорил, потому что человек с большой дырой в «крыше» рта не может ни в чем ошибаться.

В этих случаях, когда его спрашивали или возражали ему в чем-либо, все его поведение менялось в мгновение ока. Несмотря на деревянную ногу, он вскакивал со своего старого стула с раздвоенным дном быстро, как обезьяна, и так злился, что почти каждое слово вбивал концом деревянного колышка в землю со злобным акцентом. Затем, открыв свой ужасный старый рот так широко, что оставалось только удивляться, как он вообще смог его закрыть, обнажив несколько старых желтых клыков-зубов, он указывал парализованным пальцем на большую дыру во рту и высоким, надтреснутым голосом, дрожащим от страсти, кричал:

– Looky thar!