Развод. Когда рушится мир - Алла Викторовна Нестерова Страница 4

пробормотала адрес, и Лида отключилась, пообещав быть через час. Я сидела, обхватив себя руками, дрожа, как в лихорадке. Холодно. Май, солнце, а мне холодно, будто я провалилась в ледяную реку. Одиннадцать лет я любила этого человека. Родила ему Машу и Максима. Ждала его с работы, готовила ужины, создавала дом, где нам всем было тепло. А он… он нашёл другую. Помоложе, покрасивее, посвободнее. И даже не сказал мне. Просто подал на развод, продолжая жить с нами, обнимать меня, целовать детей. Как он мог?

Меня затошнило. Я еле успела открыть дверь и выскочить из машины. Рвало прямо на асфальт — остатки чая, желчь. Прохожие обходили меня, бросая брезгливые взгляды. Пьяная, наверное, думали они. Если бы. Лучше бы я была пьяной — тогда можно было бы проспаться, забыть. Но это… это останется со мной навсегда. Эта картина — Кирилл, целующий другую, его рука на её талии, его улыбка.

Я вытерла рот салфеткой и забралась обратно в машину. В голове было пусто, только боль — тупая, всепоглощающая, как яд, растекающийся по венам. Что теперь? Как жить дальше? Как смотреть в глаза Маше и Максиму, зная, что их папа, их герой, предал нас всех? Как встретить маму, которая приедет через пару часов, и сделать вид, что всё в порядке? И как, чёрт возьми, посмотреть в глаза Кириллу, когда он вернётся домой и снова солжёт мне в лицо?

Ответов не было. Только боль. И тишина, в которой тонул мой разрушенный мир.

ГЛАВА 4

Лида приехала через сорок минут, её машина с визгом затормозила у обочины. Я вздрогнула, когда она постучала в стекло, выдернув меня из оцепенения. Дверь открылась, и Лида, не говоря ни слова, крепко обняла меня. Её объятия были такими же тёплыми, как в детстве, когда мы прятались под одеялом от грозы, но сейчас они не могли унять дрожь, которая била меня, словно лихорадка.

— Светка, держись, — прошептала она, гладя меня по спине. — Мы со всем разберёмся. Ты не одна.

Я хотела поверить ей, но слова растворялись в пустоте, что заполнила мою грудь. Как можно держаться, когда всё, что ты любила, рушится, как карточный домик? Кирилл, его улыбка другой женщине, его рука на её талии — эти образы выжигали меня изнутри, оставляя лишь пепел.

— Давай поедем на моей машине, твою я подгоню позже — мягко, но решительно Лида забрала у меня ключи. — Сначала заберём детей, потом домой. Ты не в том состоянии, чтобы быть за рулём.

Я кивнула, не в силах возразить. Лида достала из сумки влажные салфетки и бутылку воды.

— Умойся. Детям не нужно видеть тебя такой.

Я послушно вытерла лицо, смывая размазанную тушь и следы слёз. В зеркале заднего вида отразилась чужая женщина — с потухшими глазами, бледная, с пятном от утреннего кофе на футболке. Это была не я. Не та Света, которая смеялась с Кириллом над дурацкими сериалами, которая строила планы на будущее, где мы стареем вместе, окружённые внуками. Где она, та Света? И когда я её потеряла?

В школе дети выбежали навстречу, сияя от радости. Последний учебный день, впереди каникулы. Маша размахивала грамотой за успехи в учёбе, Максим гордо показывал пластилинового дракона.

— Мам, смотри, это для папы! — его глаза светились гордостью. — Думаешь, ему понравится?

Для папы. Сердце сжалось так, что я едва сдержала стон. Я выдавила улыбку, чувствуя, как она трескается, словно глиняная маска.

— Конечно, солнышко. Очень красивый.

— Тётя Лида! — Маша бросилась к подруге. — Ты с нами на дачу поедешь?

— Нет, милая, — Лида погладила её по голове. — Я только довезу вас до дома. Бабушка уже ждёт.

Всю дорогу дети болтали о каникулах, о том, как будут ловить лягушек у пруда и строить шалаш. Я смотрела в окно, но видела только Кирилла — его улыбку, обращённую к той, другой. Его пальцы, переплетённые с её. Его губы, касающиеся её макушки. Каждое воспоминание было как удар ножом, и я не знала, сколько ещё смогу выдержать.

Дома нас ждала мама. Она посмотрела на меня, и её брови сдвинулись.

— Светочка, что с тобой? Ты бледная, как полотно. Заболела?

— Просто устала, мам, — я попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — Конец учебного года, суета.

Она покачала головой, но при детях не стала расспрашивать. Пока мы собирали их вещи, я двигалась, как робот: пижамы — в сумку, зубные щётки — в косметичку, Машина кукла — обязательно, без неё она не заснёт. Лида помогала, то и дело касаясь моего плеча, напоминая, что она рядом. Но даже её поддержка не могла заполнить пустоту внутри.

— Мам, а папа точно приедет на выходных? — Маша аккуратно укладывала в рюкзак свои сокровища — браслеты, блестящие наклейки, маленькую записную книжку.

— Конечно, солнышко, — соврала я, и ложь обожгла горло, как кислота. — Папа обязательно приедет.

Когда мама с детьми уехала, я почувствовала странное облегчение. Теперь не нужно притворяться. Лида усадила меня на кухне, поставила передо мной кружку с горячим чаем.

— Рассказывай всё. Подробно.

Я рассказала — сбивчиво, путано, перескакивая с одного на другое. Про звонок утром, про Лидины слова о заявлении на развод, про кафе, где я увидела Кирилла с той девушкой. Про его улыбку, его поцелуй, его руки на её талии. Слова вырывались, как рвота, — горькие, болезненные, но я не могла остановиться.

— Сволочь, — выдохнула Лида, когда я замолчала. Её кулаки сжались. — Прости, Свет, но он сволочь. Подать на развод и молчать? Целовать другую, а тебе писать «целую»? Это… это просто подло.

Я смотрела в кружку, где чай медленно остывал. Её слова были правдой, но я всё ещё цеплялась за соломинку надежды.

— Может, это ошибка? — прошептала я. — Может, это не он подал? Или… или она просто коллега? Друг? Ведь я не получала от него копию искового заявления. А он обязан был отправить и в суд и мне.

Лида посмотрела на меня с жалостью, и её взгляд был красноречивее любых слов.

— Светка, друзей так не целуют. Ты сама это знаешь, не обманывай себя. Чем быстрее, ты это осознаешь, тем быстрее придёшь в себя. А то что ты не получила…, могут быть разные варианты. Например, как всегда наша почта «на высоте» или он получил за тебя почтовое уведомление и скрыл от тебя, чтобы ты до последнего была в неведении.

Я знала, что Лида права, но признавать это было всё равно что резать себя ножом