Ты моя, лисица! - Влада Ясная Страница 6

День тянется бесконечно – ещё одна операция, консилиум, в который он вставляет свои замечания с обычной бесцеремонностью, обход в реанимации, где пациенты смотрят на него как на спасителя. К вечеру он устаёт физически – мышцы ноют, спина затекает, – но зверь внутри всё ещё требует движения, драки, погони.

Потап заходит в пустую квартиру, скидывает пиджак на диван и идёт в душ, смывая с себя запах Зины, въевшийся в кожу. Он стоит под холодной водой, уткнувшись лбом в кафель, и вдруг его медвежий нюх улавливает знакомый аромат – пудровый, сладковатый, с горьковатой ноткой, от которой перехватывает дыхание. Алиса. Он вылетает из душа мокрым, натыкается на косяк, влетает в спальню – но там пусто, только приоткрыто окно и шторы колышутся на сквозняке.

Глава 3. Ужин для медведя

Алиса возвращается с работы, нагруженная пакетами из супермаркета, где она купила дорогой стейк, молодой картофель, рукколу и бутылку красного полусладкого – того самого, который Потап пьёт, когда приходит к ней, не предупреждая, потому что предупреждать он не умеет и не хочет, а она уже привыкла закупаться продуктами на неделю вперёд, чтобы в любой момент быть готовой накормить своего медведя.

В прихожей она снимает пальто, вешает его на плечики, ставит сумки на пол и смотрит на телефон – ни одного сообщения, ни одного пропущенного, и внутри снова сворачивается тот самый ком тревоги, который она носила с собой со школы. Она запрещает себе думать о том, что он может не прийти сегодня, потому что сегодня особенный день – она получила результаты анализов, и теперь в её животе, под сердцем, растёт маленькая жизнь, о которой он пока не знает, но скоро узнает, и тогда всё изменится.

Алиса достаёт мясо, разогревает сковороду и чистит картошку, когда слышит, как в замке поворачивается ключ.

Потап вваливается в прихожую, не здороваясь, скидывает ботинки и идёт на кухню. Алиса смотрит на него и чувствует, как сердце ухает вниз, а потом взлетает куда-то выше, потому что он пришёл, он здесь, и значит, сегодняшний вечер не будет одиноким и пустым. Потап подходит к плите, заглядывает в сковороду, одобрительно кивает и берёт со стола помидор, откусывая сразу половину.

– Мясо ещё не готово, – говорит Алиса, помешивая картошку. – Минут десять.

– Я ждал целый день, подожду ещё десять минут, – отвечает он и садится за стол, откидываясь на стул и закидывая ногу на ногу. – Накорми меня, Лиса. Я с голоду дохну.

Она улыбается, внутри разливается тепло, похожее на жидкий мёд, и она сервирует ему тарелку – стейк с кровью, картофель с укропом, салат, хлеб, масло. Потап ест с жадностью, не разжёвывая, хлебает сок прямо с тарелки, а она сидит напротив и смотрит на него, почти не прикасаясь к своей еде, потому что смотреть на то, как он ест, – это отдельное удовольствие, такое же интимное, как его поцелуи. Он огромный, грубый, невоспитанный, и она знает, что никакая другая женщина не станет терпеть его манеры и его молчание, но ей этого мало – она хочет быть единственной, кто будет готовить для него ужин и смотреть, как он крошит хлеб в тарелку, облизывая пальцы.

– Ты сегодня какая-то нервная, – замечает он, поднимая глаза и внимательно глядя на неё. – Опять на работе проблемы?

– Нет, – отвечает Алиса, чувствуя, как её щёки краснеют. – Всё нормально.

Она хочет сказать ему о беременности, уже открывает рот, но Потап отодвигает пустую тарелку, встаёт, подходит к ней и притягивает за подбородок, заставляя смотреть вверх.

– Нормально, говоришь? – усмехается он, и его палец проводит по её нижней губе. – А почему тогда у тебя глаза блестят и руки трясутся?

Алиса сглатывает, его запах – лесной, мускусный, с примесью дорогого табака – забивает все рецепторы, и она чувствует, как внутри всё переворачивается от желания и страха одновременно. Она снова открывает рот, чтобы сказать, но он не даёт – целует её грубо, жёстко, прижимая к спинке стула так, что лопатки упираются в дерево, и язык проникает в рот без спроса, хозяйничая и лаская. Она забывает про новость, забывает про анализы, забывает про всё, кроме его рук, которые уже расстёгивают её блузку и сминают кружево бюстгальтера.

– Потап, – выдыхает она ему в губы. – Я хотела тебе сказать…

– Потом, – перебивает он, не слушая, и подхватывает её на руки, чтобы отнести в спальню.

Она не сопротивляется, потому что это их обычный ритуал – он приходит, ест, трахает её, засыпает, а она лежит рядом и гладит его по волосам, чувствуя себя нужной хотя бы на несколько часов. Потап бросает её на кровать, и она смеётся, потому что уже привыкла к его грубости и даже любит её – это честнее, чем притворная нежность от тех мужчин, которые уходили на следующее утро, даже не попрощавшись.

В спальне он включает торшер, который она купила специально для таких вечеров – мягкий, тёплый свет, не режущий глаза, – и начинает раздеваться сам, не глядя на неё, но она смотрит, затаив дыхание. Его тело, огромное, со шрамами, с густой шерстью на груди, которая сейчас, после смены, кажется особенно тёмной и жёсткой, вызывает у неё животный трепет, который она не испытывала ни с одним другим мужчиной. Потап замечает её взгляд, усмехается и наклоняется к ней, рывком сдёргивая блузку, юбку, трусы – одним движением.

– Лежи, – приказывает он, и она подчиняется, раскинувшись на простынях, мокрая от одного только его голоса.

Он не спешит. Он садится на край кровати и смотрит на неё оценивающим взглядом, как на рентгеновском снимке, изучая изгибы, родинки, места, где её кожа особенно нежна и уязвима. Алиса ёрзает под этим взглядом, чувствуя, как её соски твердеют, а между ног становится влажно и горячо, и она не знает, куда деть руки, чтобы не выдать своего нетерпения.

– Трогай себя, – говорит он, и это звучит не как просьба, а как команда. – Я хочу посмотреть.

Она закрывает глаза от стыда и