Семёновы - Алекс-Мари Страница 8

Артёмушка у меня был спокойным, сосал мало, а спал много. А второй все время плакал. Однажды ночью слышу – плачет и плачет. Пошла посмотреть. Санитарка спит, голову на стол положила. Я зашла, она от скрипа двери проснулась, заворчала. Чего бродишь? – спрашивает. Я говорю – уснуть не могу, плач мешает. Она зевнула, говорит – чует девка, что скоро в казенный дом поедет. И так мне жалко стало маленькую, что я подошла, взяла на руки и к груди приложила. Малышка сначала не поняла, что такое, она и запаха такого не знала, а потом как вцепилась и сосала долго, пока не уснула.

И стала я двоих кормить – своего засоню и маленькую сиротку – тебя, дочка. Тогда в роддоме долго лежали, по неделе, а то и больше. Ты за это время поправилась, щечки наела, привыкла. Спали вы с Темушкой в одной кроватке, доктор разрешил, так говорит, и теплее, и веселее. А потом приехал папка наш, я ему все и рассказала. И решили мы тебя себе взять. А что, по виду и не скажешь, что не родная. Хорошо, что документы на тебя не оформили, так и записали – Семеновой Анастасией Сергеевной. Сюрприз был для всех. И никто до сих пор не знает правды, кроме деда.

Настя слушала материн рассказ и не чувствовала, как слезы капают на сложенные на коленях руки. Она так и видела – молодую мать, Артёмку в голубых пеленках и себя, брошенную сироту без роду-племени. Когда мать замолчала, она медленно, как во сне встала. Голова кружилась, то ли от боли в виске, то ли от всего вываленного на нее в это ужасное утро.

– Настюша, доченька, ты прости меня, – взывала мать, но тщетно. Девушка двигалась в сторону двери, мечтая только об одном – выйти скорее из этих стен, вдохнуть воздуха. Ольга протянула руку, коснулась сестры, но Настя посмотрела на нее, как на чужую, и она поспешно убрала руку.

– Настасья – позвал отец, но и его она проигнорировала.

Настя вышла в коридор и пошла все быстрее и быстрее, в конце побежала, видя перед собой только прямоугольный выход наружу.

4

Она все шла и шла, не чувствуя усталости. Только боль в голове напоминала о реальности происходящего. Мысли, как раки в ведре, шебуршились в уставшем мозгу. "И в кого ты такая уродилась?!" бывало восклицала мать. Теперь эти слова не были просто словами. Они обрели смысл. Действительно, в кого? Кто та женщина, которая оставила только что родившуюся дочку на крыльце сельской больнички? Плакала ли она, когда уходила или тут же забыла о ее существовании? Повезло ли ей, Насте, что родители взяли ее, или лучше было бы попасть в детский дом? Любили ли они ее по-настоящему, или все это время исполняли долг, который добровольно взвалили на себя? Помимо собственной воли всплывали воспоминания, которые ранили в самое сердце. Мать и Ольга, лепят пельмени к ужину и тихонько хихикают, а она угрюмо смотрит в телевизор, делая вид, что вовсе не хочет сидеть рядом с ними. Это традиция уже, мать зовет лепить, а она отказывается. Почему отказывается? Непонятно. Вот она первую ночь спит в комнате Ольги. Ей холодно и одиноко, хочется плакать. Мама сказала "неприлично". Почему неприлично?

Утро плавно перетекло в день, а день в вечер. Девушка устала, и ей было плохо. Она равнодушно сидела на скамье и смотрела вдаль. Женщина, присматривающая за ребенком, долго и с подозрением смотрела на нее, а потом встала, и, подхватив играющую тут же девочку, удалилась на безопасное, как ей казалось, расстояние, длиной в три скамейки. Выглядела Настя не самым лучшим образом, но ей было все равно. Она не видела со стороны, что огромный синяк заливал пол-лица, и вместе с повязкой на брови смотрелся ужасающе. Одежда грязная, а тонкие колготки порваны. Настя опустила взгляд, увидела дырки на капроне и, недолго думая, стянула колготки и бросила их в урну. У соседки за три лавочки брови взлетели до прически при виде этого, она что-то возмущенно сказала и начала тормошить ребенка уходить. Девочка залилась пронзительным ревом, мать уже второй раз отрывала ее от интересной игры.

Раздался колокольный звон, и Настя вздрогнула. Между высокими деревьями проблескивали золотые купола храма. Насте вдруг захотелось зайти в храм, но, вспомнив, как выглядит, она не решилась. Подойдя поближе, она просто стояла и смотрела на белое величественное здание. И первый раз в жизни ей пришла в голову мысль, а что же думает Бог по этому поводу? Мать часто брала ее и Ольгу с собой в церковь, но молиться не заставляла. Она приводила девочек, сажала на деревянную скамейку, а сама уходила куда-то вглубь. Девочки знали, что сидеть надо тихо. Ольга слушалась мать, а Насте было интересно, что происходит там, внутри, где горят огоньки. И однажды, оставив сестру послушно сидеть на скамейке, она пробралась в зал. Народу было немного, мать стояла в уголке и что-то шептала, время от времени перекрещиваясь. Настя подошла и встала рядом. Мать посмотрела на нее, улыбнулась и поправила дочери косыночку, которая съехала на затылок. Перед уходом она взяла Настю на руки, дала ей зажечь свечку и поставить в маленький стаканчик. По дороге домой Ольга неизвестно почему дулась, а Настя радовалась. Что все так удачно обернулось, и ее не только не ругали и не выгнали, но и дали поучаствовать. Потом она поняла, что мать не хотела навязывать детям веру. После того дня она стала учить девочек молитвам и рассказывать из Библии. Это было как сказка и Насте очень нравилось.

Колокола замолчали. Девушка двинулась вглубь парка. Где-то там была набережная. Храм стоял на берегу реки и оттуда был хороший вид на колыхающуюся воду. Дойдя до ограждения, Настя перегнулась через невысокую стену и увидела плескающуюся внизу воду. Была середина лета, вода опустила низко и на белой каменной стене остались замысловатые зелено-бурые рисунки. Девушка подтянулась на руках и взобралась на широкий парапет. Было страшно, и она села, крепко вцепившись в край. Смотреть на ноги, висящие в пропасти, она не могла, боялась. Но ощущение