Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская Страница 9

Первые пять секунд она просто молчит, переваривая. Потом её лицо, обычно такое открытое и живое, темнеет.

— Он что, серьёзно? — её голос звучит негромко, но в нём звенит сталь. — После всего, что случилось… Ты едва на ногах стоишь, у тебя… — она кивает в сторону моего живота, — …а он подкрадывается с предложением руки и сердца? Это же цинизм! Он воспользовался моментом!

Я ожидала этой реакции. Маша — максималистка. Для неё мир делится на чёрное и белое. Предательство Николая окрасило для неё в чёрный цвет весь мужской род, а любое предложение, сделанное в такой момент, — грязная манипуляция.

— Он не «подкрадывался», — спокойно возражаю я, обхватывая кружку ладонями, чтобы согреть всё ещё холодные пальцы. — Он предложил тыл. Фактически. С цифрами и статьями законов. И никакой «любви» он не требует.

— Ну ещё бы! Да он рад, что наконец-то дождался своего звёздного часа! — Маша вскакивает, начинает похаживать по комнате. — Год ходил за тобой тенью, а теперь, когда ты уязвима, решил, что пора? Да он такой же расчётливый, как и твой бывший, просто метод другой!

Я смотрю на неё, на её сведённые брови, на сжатые кулаки. Её ярость искренняя, от большой любви и желания защитить. Но она смотрит со стороны. А я — из эпицентра взрыва.

— Маш, сядь, — говорю я тихо. — И послушай меня. Не как истеричную подругу, а как человека, который принимает решение.

Она замирает, потом, нехотя, плюхается на свою кровать напротив.

— Я тебя слушаю.

— Я не выбираю любовь, — начинаю я, и слова звучат на удивление ровно, как будто я репетировала их перед зеркалом. — Я выбираю фундамент. Тот самый, на котором всё стоит. На любви, на слепой вере, на десятилетних чувствах мой последний фундамент рассыпался в пыль за одну ночь. Ты понимаешь? Я больше не могу строить на песке. Мне нужна скала. Пусть некрасивая, пусть серая. Но прочная.

Маша хочет перебить, но я поднимаю руку.

— Дай договорить. Я взвесила всё. По пунктам. — Я загибаю пальцы. — Во-первых, стабильность. У меня скоро будет ребёнок. Мне нужна крыша над головой, не эта общага, где на пятерых один холодильник. Еда. Деньги на врачей. Игорь предлагает это. У него есть план, накопления. Он готов работать.

— Во-вторых, поддержка. Не эмоциональная — лучше тебя с этим никто не справится. А физическая, бытовая. Сходить в ЖЭК, принести тяжёлые сумки, посидеть с малышом, если мне надо на экзамен. Я не справлюсь одна, Маш. Не физически. Я устаю уже сейчас.

— В-третьих, отец для ребёнка. Юридический, социальный. Чтобы в графе «отец» не стоял Николай или прочерк. Чтобы у моего сына или дочки была нормальная, полная семья в документах. Чтобы моя мать не выносила мне мозг. Игорь готов дать это. Сейчас. Без условий.

— И, в-четвёртых, — я делаю паузу, — защита от Николая. Для меня это важно. Пока я одна, он будет считать, что имеет право лезть в мою жизнь. Что я его вещь, которая просто заупрямилась. Если я выйду за Игоря, для Коли это будет… стена. Высокая и неприступная. Он отступит.

Я выдыхаю. Перечисленное звучит настолько холодно и рационально, что мне самой становится не по себе. Но это и есть правда. Правда того, кто стоит над обломками своей жизни и выбирает, из чего строить заново.

Маша молчит. Она смотрит на меня, и её взгляд меняется. Из яростного он становится пристальным, изучающим. Она ищет в моих глазах слабину, сомнение, хоть намёк на то, что я пытаюсь себя обмануть.

— Ты сможешь… его полюбить? Хотя бы чуть-чуть? — наконец спрашивает она, и в её голосе уже нет гнева, только щемящая боль за меня.

— Не знаю, Маш, — честно отвечаю я. Но он мне не противен. Он… хороший. Честный. Правильный. И он видит меня настоящую. Не королеву на пьедестале, которую он создал в голове, как Коля. А живую, сломанную, беременную, злую. И всё равно предлагает руку. Не чтобы вести под венец, а чтобы помочь встать.

Я делаю глоток чая. Он обжигает губы, и это ощущается, как что-то реальное.

— Я не обещаю, что полюблю его когда-нибудь. Я даже не надеюсь. Но я могу дать ему шанс. И себе — шанс на нормальную жизнь. Без ежедневной борьбы за выживание.

— Да и что такое любовь, Маша? — продолжаю я после паузы. — Та одержимость, которой я жила десять лет? Та эйфория, когда я в ЗАГСе сказала «Да!»? Та боль, которая выжгла во мне все чувства, когда я узнала об измене?

— Или твои чувства, которые разбились о школьное пари? — Не хочу её ранить, но тихо продолжаю. — Я же вижу, что ты так и не смогла простить своего Сашку Мелихова. И причиной вашего расставания стало не «Он стал другим за этот год», а твоё недоверие. Ты же до сих пор никого к себе близко не подпускаешь.

— Не хочу я никакой любви. Я просто хочу родить ребенка в стабильности и покое, — выдаю я окончательное решение.

Маша опускает глаза в свою кружку. Долгая тишина. Потом она тяжело вздыхает.

— Боже… Люсь… — её голос срывается. — Это так страшно. Так по-взрослому. И так… похоже на тебя.

Она поднимает на меня взгляд:

— Ты действительно так решила?

— Да.

— И ты не боишься?

— Боюсь, — признаюсь я. — Ужасно. Но страх остаться одной с ребёнком, не закончить институт, не справиться — он больше. А с Игорем… это страх неизвестности. А с неизвестностью я как-нибудь договорюсь.

Маша медленно кивает. Битва в её голове закончена. Она не согласна, но она приняла моё право на этот выбор.

— Ладно, — говорит она, и в её голосе снова появляются знакомые, командные нотки. — Значит, так. Но с условием. Первое: я всегда на твоей стороне. Второе: если он хоть раз тебя обидит или разочарует — я лично приду и вынесу ему мозги. Третье: я буду тётей для этого малыша. Самой любимой и самой строгой. Договорились?

На моё лицо наползает что-то похожее на улыбку. Первая за последние недели. Не весёлая, не счастливая, но настоящая.

— Договорились.

Она хватает свою кружку и чокается с моей.

— За твой новый фундамент, — говорит она. — Дай бог, чтобы он не треснул.

— За нас, — тихо отвечаю я.

Мы пьём чай. За окном темнеет. Впереди — сложный разговор с Игорем, бюрократия, поиск нового жилья, переезд, новая жизнь, в которую я вступаю не с любовью в сердце, а с холодным, ясным расчётом