Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова Страница 2

Центральным событием, явно или подспудно конституировавшим нормативное представление об обществе, была отмена крепостного права. К концу 1870-х годов в описаниях этой эпохи явственно видны признаки мифологизации: начало царствования Александра II ностальгически изображалось как золотой век, когда возникли всесословные учреждения, появилась печать, имевшая возможность, как никогда ранее, свободно обсуждать общественные и политические вопросы, были созданы новая школа и новый суд — иными словами, «явилось все, на чем лежит печать общественности и некоторой гражданской свободы»[9]. В противовес этому настоящее описывалось как время «апатии», «разброда», «нравственного разложения», вызванных тем, что общество «находилось или было поставлено в самое пассивнейшее положение»[10]. На какие бы причины этого ни указывали журналисты в соответствии с собственными и своей редакции политическими пристрастиями[11], норма представлялась им совершенно иначе. Общество мыслилось как реально существующая сила, действующая в публичном политическом пространстве, а о степени его самостоятельности и праве участвовать в политической жизни страны и влиять на решения самодержавной власти велись бурные дебаты.

В отличие от журналистов, чьи размышления об обществе нередко носили абстрактный, теоретический характер и мало соотносились с реальным положением дел, представители административного аппарата были вынуждены постоянно оперировать этим понятием исключительно в утилитарных целях. Прерогатива здесь принадлежала III отделению собственной Его Императорского Величества канцелярии, смысл существования которого заключался именно в надзоре за политическими настроениями населения. Наблюдение за тем, каким образом использовали понятие «общество» жандармы при составлении ежегодных политических обзоров, позволяет сделать ряд выводов. Чаще всего они употребляли понятие «общество» как удобную обобщающую категорию, позволяющую отделить «образованный класс населения» от «простого класса». В том случае, когда слово это употреблялось не в качестве простого маркера определенной группы сословий, но для описания реально существующего актора, тот воспринимался скорее как объект надзора и воспитания, а не как полноправный действующий субъект. Политическая полиция оценивала общество как «беспечное», находящееся под влиянием «двусмысленных внушений» прессы, неспособное к самостоятельности, а потому уповающее на правительство как на единственную силу, способную «найти выход из настоящего крайне трудного положения»[12]. Нормой для общества были «доверие» к правительству, «политическая благонадежность» и отсутствие стремлений, «противных видам и намерениям правительства». Единственным проявлением инициативы, которое ожидала от общества власть, были «указания правительству лиц преступного направления, ежели таковые будут ему известны»[13]. Таким образом, источники позволяют зафиксировать продолжавший углубляться разрыв в понимании того, что есть «общество», у представителей административного аппарата и у журналистов, в это время претендовавших на роль руководителей общества и производителей смыслов.

Разыскания в области истории понятий позволяют ответить только на часть вопроса, заданного в самом начале: что такое общество или, точнее, как возможно было помыслить общество в пореформенную эпоху. Между тем остается второй вопрос: кто были те люди, которые составляли общество и думали о себе, в соответствии со «стилем мышления» своего времени, как о его представителях.

Единственная на данный момент попытка написать «большую историю» русского общества была предпринята В.Я. Гросулом в книге «Русское общество XVIII–XIX вв. Традиции и новации». В ней дано определение общества как «особого социального организма, отличного от власти и от народа»[14]. Американский историк Я. Коцонис пишет, что «общество», «культурные люди» существовали только в противопоставлении «темным массам». Все признаки различия внутри общества «перекрывались общими для всего русского образованного общества исходными посылками: различные группы связывал уже тот факт, что они могли обсуждать одни и те же вопросы внутри общей для них структуры воззрений»[15]. Эти наблюдения очень четко демонстрируют парадокс, с которым сталкивается исследователь, когда речь заходит о социальной топографии: общество (тех, кто его составляет) можно определить только через противопоставление кому-то другому, кого не включают в состав общества.

Указанная проблема была очевидна и в 1880 году, когда журналист Сергей Атава (С.Н. Терпигорев), задавшись вопросом, что такое общество, определил его с помощью двойного отрицания: это не «известный сорт и круг людей, имеющих прекрасные манеры, французский язык, бледный и изношенный цвет лица, плешь в двадцать лет». С другой стороны, это не «народ», а все, что «стоит над ним»[16]. Расплывчатость категории «общество» заставляла постоянно прибегать к разного рода уточнениям. В ходу были понятия «образованное общество», «интеллигентное общество», «культурное общество», «мыслящее общество» и т. д., подчеркивавшие такую характеристику этого слоя, которая позволяла выходить за пределы отдельных групп (сословных, корпоративных) и мыслить их частью целого. Изъян всех подобных определений заключается именно в отсутствии четкой границы, отделяющей общество от «простого народа». Очевидно, что во всех случаях речь идет не столько о грамотности, занятиях или уровне дохода, сколько о других, слабо формализуемых признаках, определяемых ситуативно и интуитивно.

Еще больше сложностей возникало и возникает при попытке в триаде «власть — общество — народ» отделить общество от власти. В политическом лексиконе конца 1870-х годов существовало множество понятий, описывавших эту противостоящую обществу силу: «правительство», «администрация», «бюрократия», «сановники», «заправляющие классы», «правящие сферы» и пр. Во всех случаях употребления этих понятий их объединяла одна особенность. Упоминания конкретных лиц, чьи действия соотносимы с действиями правительства (М.Т. Лорис-Меликов, А.А. Сабуров, Д.А. Толстой[17]), были до крайности редки в сравнении с упоминаниями власти как абстрактной силы не только на страницах газет (что зачастую было невозможно по цензурным соображениям), но и в частных, даже анонимных письмах. С другой стороны, трудно обнаружить полагавших себя членами общества людей, которые не были бы так или иначе связаны с чиновной иерархией: даже университетские профессора имели классный чин статского советника. Обращаясь к власть имущим, люди, давно вышедшие в отставку, подчеркивали свой статус «отставного полковника» или «отставного коллежского асессора и кавалера»[18]. Более того, представители «правящих сфер», такие как тайный советник цензор Н.В. Варадинов или генерал-майор Генерального штаба Н.Н. Гаврилов, не сомневались в том, что являются членами общества[19]. Если даже сенаторы порой воспринимались как часть общества[20], то с уверенностью можно говорить лишь о том, что его представителями не были Государь Император, члены Императорской Фамилии, министры и, пожалуй, губернаторы.

Альтернатива определению общества через противопоставление «власти» и «народа» была предложена в уже цитировавшейся статье С.Н. Терпигорева: «Общество — это все то, с включением и хорошего, и дурного, что грамотно, читает, служит, торгует, командует, пишет и проч. Иначе, кажется, и нельзя ведь определить»[21]. Таким образом, общество возможно было определить не через принадлежность к какому-то слою или простую включенность в какую-то социальную сеть, а через активную самостоятельную деятельность.