Становление советской политической системы. 1917–1941 годы - Димитрий Олегович Чураков Страница 35

Думается, что у Бахметева не было нужды льстить кремлёвскому диктатору, и с его характеристикой Сталина как политика, данной к тому же в сугубо доверительной переписке, не предназначавшейся огласке, нельзя не согласиться. Безусловно, отмеченные качества их лидера помогли сподвижникам искреннего коммуниста (как назвал Сталина Бахметев) получить верх в борьбе с правыми уклонистами. Во многом тому же способствовала и сталинская непримиримость к идейным колебаниям среди своих сторонников.

А в конце 1920 гг. такие колебания допускали М. И. Калинин, К. Е. Ворошилов и некоторые другие деятели партии и Советского государства. На примере М. И. Калинина, чья политическая непоследовательность стала одним из предметов переписки Сталина с Молотовым, можно убедиться в том, что Генеральный секретарь ЦК не только был основательно информирован относительно «грехов» всесоюзного старосты, но и своевременным вмешательством лишил оппозицию возможности усилить свои ряды перебежчиком из противоположного стана.

Что касается идей и политических планов Чаянова, Кондратьева и их сторонников, то сфера их реального общественно-политического воздействия на те или иные слои населения страны была еще более ограниченной, чем у бухаринской и других антисталинских группировок внутри большевистской партии. Организационно-политические возможности этих выдающихся ученых и их сподвижников были, судя по всему, не намного шире, чем у почти сплошь меньшевистской по составу «Лиги объективных наблюдателей», о существовании и платформе которой впервые поведал Н. В. Валентинов (Вольский), лиги, которая явилась своеобразной предтечей знакомой нам группы Суханова – Громана.

Благодаря игре воображения обер-чекиста Я. С. Агранова (Сорензона) и его подручных, а также их неуемному желанию угодить «вождю народов», который, судя по его переписке с В. М. Молотовым, придавал делу ЦК ИКП «очень важное» значение, нелегальное сообщество единомышленников-ученых, практиков-кооператоров, агрономов и сотрудников земельных и иных органов хозяйственного управления численностью, как показывал Н. Д. Кондратьев, примерно в тысячу человек превратилось в якобы массовую политическую крестьянскую партию, насчитывающую едва ли не 200 тыс. членов. Чтобы придать подобным сведениям видимость реальных, в Политбюро ЦК ВКП(б) была представлена справка, если верить которой, ТКП вобрала в свой состав всех крестьян-опытников, обслуживаемых сельскохозяйственными опытными станциями страны, хотя, как тогда же выяснилось, максимальный контингент деревенских активистов-производственников исчислялся в 10–15 тыс. человек.

Однако сводить эти несообразности к мистификациям, выдаваемым Г. Ягодой, Я. Аграновым и другими заплечных дел мастерами на потребу злой воле Сталина и его окружения, было бы явным упрощением. Верхушка ОГПУ имела в ту пору немало оснований для подлинной тревоги: с мест к ней стекались сведения о политической консолидации оппозиционных сил на уровне отдельных регионов страны и, более того, о перерастании оппозиционных настроений в антиправительственные действия. «Историкам еще предстоит детально разобраться во всех случаях выступлений против политики партии, отделить реальность от чекистских «преувеличений», – справедливо пишут авторы книги «Оппозиция и власть», приводя соответствующие свидетельства, отложившиеся в фондах секретных архивов. – Но то, что выступления, достаточно массовые, чтобы назвать это время прелюдией к несостоявшейся гражданской войне, действительно имели место, сомнений не вызывает».

При своей относительной малочисленности и организационной неоформленности ТКП как политическое объединение части отечественной интеллигенции основные надежды на реализацию своих идей связывала с возможностью «победы во внутрипартийной борьбе правого уклона, развития политической организации страны на базе замены диктатуры пролетариата системой политического строя, опирающегося на два класса – рабочих и крестьян и радикальной интеллигенции».

Поражение правой оппозиции лишало его этих надежд. Не случайно лидеры и теоретики объединения – Н. Д. Кондратьев, А. В. Чаянов, Л. Н. Литошенко – после того, как бухаринско-рыковская группировка лишилась былого влияния в партии и государстве, если верить их признаниям на следствии, утрачивают уверенность в достижении поставленной цели и первый из них зондирует возможность нелегальной эмиграции из СССР, а Чаянов и Литошенко пересматривают свои взгляды и отходят от Трудовой крестьянской партии.

Все вышеизложенное свидетельствует о том, что, во-первых, реальных шансов на осуществление ни бухаринская, ни чая новско-кондратьевская альтернативы форсированной коллективизации в конкретных условиях СССР конца 1920–1930 гг. не имели. Отечественная деревня оказалась исторически обречённой на сталинскую «революцию сверху» – одну из величайших трагедий нашего народа. А во-вторых, исход борьбы за выбор пути, по которому должно пойти советское крестьянство, приобрёл поистине судьбоносное для народов СССР значение. Колхозный строй, ускоренно созданный в течение 1930 гг. безмерно дорогой, но не напрасной ценой, не только обеспечил форсированную перекачку средств и существенную долю рабочей силы из сельского хозяйства в промышленность, сделав возможным совершенный в преддверии Второй мировой войны индустриальный рывок страны, но и сам стал важной составной частью сформировавшейся в ней модели предельно централизованной экономики мобилизационного типа, той частью, которая внесла самостоятельный и довольно весомый вклад во всемирно-историческую победу Советского Союза в Великой Отечественной войне.

Власть и ее политические конкуренты в СССР на рубеже 1920–1930-х годов: мифы и реальность

Критическое переосмысление советского прошлого сначала в отечественной публицистике периода перестройки, а затем и в историографии повлекло за собой выдвижение в качестве одной из первостепенных исследовательских проблем вопроса о путях развития нашей страны, альтернативных реализованным на том или ином этапе истории. При этом наблюдается такая взаимосвязь и взаимозависимость: чем масштабнее и сложнее были произошедшие перемены в развитии общества, чем выше оказывалась цена, заплаченная народом за них, тем с большими политизированностью и убежденностью в значении для теории и практики постсоветского переустройства России разворачиваются среди историков и прочих профессионалов обществознания споры не о том, что в реальности произошло, а о том, чего не было, но могло бы быть, если бы…

В истории советского общества едва ли не самые крупные и судьбоносные перемены приходятся на конец 1920-х – 1930-е гг. минувшего века, когда была в основном осуществлена не только коренная модернизация народного хозяйства, но и произошли адекватные ей перемены в социально-политической, культурной и других областях жизни народов Советского Союза. Объективные условия внешне– и внутриполитического характера, в которых решались все эти проблемы, были далеко не так просты и безоблачны, как это повелось считать в современной российской и зарубежной исторической литературе.

Цель предлагаемого вниманию слушателей модульного курса – попытаться разобраться в той части внутриполитической ситуации, которая была связана с противостоянием власти и оппозиционных ей сил на начальной стадии модернизационного процесса в СССР, датируемого концом 1920 – началом 1930-х гг. XX столетия, а конкретнее – временем первой советской пятилетки. При этом основное внимание будет сосредоточено на выяснении степени идейной сплоченности и, что особенно важно, партийно-политической организованности тех элементов отечественной общественности, которые противостояли режиму формирующейся личной власти Сталина и его окружения в качестве не столько легальной внутрипартийной, сколько нелегальной, но действующей в недрах советских органов государственного, административного и общественно-хозяйственного управления оппозиции.

Такой акцент вызван прежде всего тем, что в былой советской и современной отечественной историографии освещению борьбы внутри правящей большевистской партии придавалось и придаётся поныне большее значение, а противостояние общественных сил вне рамок этой борьбы исследуется явно недостаточно. Кроме того, крайне отрицательно влияла и продолжает влиять на решение интересующей нас проблемы ограниченность доступа исследователей к материалам судебно-следственных процессов по делам так называемых «антисоветских контрреволюционных организаций и группировок», именуемых Промпартией, Трудовой крестьянской партией, Союзным бюро меньшевиков, кооператорами и т. п. Вот почему дискуссии о том, были ли в реальности такие организации и группы, идут и поныне.

На материалах главным образом следствия по делу ЦК Трудовой крестьянской партии и некоторых документов сопутствующего плана пишущему эти строки уже приходилось высказывать свое мнение на сей счет. Но вышедший вскоре двухтомный сборник документов, выборочно отражающий следственное дело Союзного бюро меньшевиков, где составитель и автор вводной статьи А. Л. Литвин однозначно заявляет, что «все приводимые обвинительные данные и утверждения в протоколах допросов либо фальсифицированы следователями, либо являются плодом их целенаправленного воображения», вынуждает нас вновь, правда теперь уже в основном применительно к делу так называемого «Союзного бюро меньшевиков», рассмотреть соотношение мифологии и действительности в вопросе противостояния власти и оппозиции в СССР конца 1920-х – начала 1930-х гг.

Проведённое ранее сопоставление ставших доступными для исследователей извлечений из следственных дел Н. Д. Кондратьева, А. В. и С. К. Чаяновых, Л. Н. Литошенко и других обвиняемых с документами, объективность информации в которых несомненна, позволило заключить, что показания допрашиваемых не являлись от начала до конца вынужденными самооговорами, а представляют собой хотя и весьма противоречивый, но в то же время и необходимый исторический источник, чью степень достоверности определить вполне возможно.

Не менее перспективным в том же плане является изучение материалов следствия в сопоставлении