Товарищ Песня. Музыка Страны Советов - Сергей Цветаев Страница 8

С берез, неслышен, невесом,

Слетает желтый лист…

Так что ж, друзья, коль наш черед, —

Да будет сталь крепка!

А коль придется в землю лечь,

Так это ж только раз…

И что положено кому —

Пусть каждый совершит.

И воцарилась какая-то вселенская тишина. Осенью запахло. Дымом 1941-го. Когда ничего не известно точно, кроме одного лишь: путь к жизни мирной лежит через войну.

Тоже мимолётно, на уровне рефлекса, кожей, чутьём уловил: вот он – ужас одномоментного крушения обыденности. Стакан воды, и то, может, выпить не придётся…

И опять, только годы спустя, когда наконец дорос, допыхтел «почитать, разузнать что к чему» – узнал, что стихи Исаковского, а музыка Блантера. И что они же в 1938-м написали «Катюшу». И что Исаковский, не попавший на фронт по причине слабого зрения, писал Блантеру: «Может, этими стихами обеспечу хоть какое-то участие в войне…»

Вместе они написали и «Враги сожгли родную хату». В детстве это была страшная особо, внутренней своей обречённостью и неимоверной ценой победы, песня. Я и сейчас замедляю шаг, когда слышу или вспоминаю:

Я шел к тебе четыре года,

Я три державы покорил…

И на груди его светилась

Медаль за город Будапешт.

«Что нам тот Будапешт? Пусть бы разбомбили их всех наши!» – «Надо было Берлин катюшами! Тысячу катюш! Или десять тысяч!» Это в темноте, в общей палате той самой Лесной Школы (жили как в раю – спасибо СССР). Мы строили военные планы, думали, как лучше «пришибить и размазать» немцев, чтобы без потерь, чтобы домой вернулись солдаты советские.

А пели на Девятое мая – «Священную войну». Вздрагивали на сцене от первых нот, в горле вставал комок, и как-то не очень складно, но выводили:

Не смеют крылья черные

Над Родиной летать!..

И казалось, что можно изменить многое, можно прямо отсюда шагнуть в пекло и погнать фрица. Чёрт знает что это такое, когда ты маленький, а внутри клокочет, как в котле, и вот сейчас сорвёт башню…

Оказалось, что у Лебедева-Кумача в первом варианте был ещё один куплет. Мы тогда и не знали – думаю, это противопоставление света и тьмы вознесло бы наши ребяческие страсти на совсем недостижимую высоту:

Как два различных полюса,

Во всем враждебны мы:

За свет и мир мы боремся,

Они – за царство тьмы.

Странно, почему не пошло.

Не поют сейчас так.

А музыку Александрова поначалу, в первые месяцы войны, её считали слишком трагической и мрачной – но лишь до середины октября 1941-го, когда враг вплотную подошёл к Москве, и стало ясно, что или мы – или нас. Нет никаких слов объяснить, на что эта песня воздействует – может и мёртвого с поля поднять, и в атаку бросить.

Как и гимн СССР, написанный им же.

Есть в мире вещи, не стираемые ластиком истории.

Ленинградская симфония Шостаковича.

Словно увидел он, прозрел марширующие колонны, железную гадину, вползавшую в наши пределы. В сознании всё смешалось: чёрно-белая хроника, открывающиеся бомболюки, бесноватый на трибуне, закатанные рукава вермахта, костры книг…

Исполнение её в блокадном Ленинграде 9 августа 1942-го. Оркестр Ленинградского радиокомитета под управлением Карла Элиасберга, дополненный музыкантами полковых оркестров. Кто в чём, еле живы – но такая воля, несгибаемая стальная воля… Где нам сейчас взять такую?!

Большой зал Ленинградской филармонии, до отказа забитый измученными, но нашедшими силы слушать музыку людьми, залитый светом хрустальных люстр – горят все до одной, невзирая на воздушную тревогу и рёв сирен.

Огонь из всех калибров, всеми артиллерийскими силами Ленинграда – чтобы задавить немцев хоть на время, пока звучит музыка, транслируемая и им, на передовую, в их чугунные головы с жирными распластанными орлами на касках.

Да горят они в аду.

Вечно.

Добавьте им градуса.

Когда такое входит в сознание с детства, нет ничего, что может заставить посмотреть на прошлое «немного под другим углом». И выговаривается у меня только одно название города – ЛЕНИНГРАД.

Ничего страшнее музыки.

Ничего прекрасней…

«Офицеры».

Смотрено и пересмотрено.

Всегда хотелось другого конца, чтобы вернулись, чтобы дома все до единого… Но есть такая профессия – Родину защищать. И нет выбора посреди судьбы.

Уж как Агранович (фронтовик и геройский парень, многие его тексты ушли в народ) сочинил, услышал с небес…

От героев былых времен не осталось порой имен, —

Те, кто приняли смертный бой, стали просто землей и травой…

Это те, кто в штыки поднимался, как один, те, кто брал Берлин.

Нет в России семьи такой, где б не памятен был свой герой…

И мальчишкам нельзя ни солгать, ни обмануть, ни с пути свернуть.

Зимой и летом играли в войнушку – первое дело назначить, кто «за фрицев». Никто ведь не хотел. И часто штурмовали не пойми каким составом, все вместе, мифического врага. А уж потом, мокрые, возбуждённые, орали: «А я его! Видел ты? Видел?!»

Зимой были снежки. И почему-то (ну как – почему…) крепость наша всегда называлась Брест. И бились за неё, теряя варежки, валенки, шапки и шарфы.

Смешно?

Нет. Каждому возрасту – свои сражения.

Но у детей войны возраста не было. И все сыны и дочери полка – все, о ком узнавали мы из фильмов и книг, все, кто не дожил до Победы, но до вздоха последнего приближал её, – были и остаются нашими святыми. Ангелами-хранителями. И плевать нам на «немного другое мнение под несколько другим углом».

А уж выжившие!..

Саша Колесников, про которого сняли в 1968-м фильм «Это было в разведке». Помню, когда увидел в кино, а потом ещё и прочитал, что немцы его распяли, прибили руки и ноги гвоздями, но наши успели, смогли отбить, и что жил он потом долго, приезжал на места тех событий – онемел.

Как будто выключилось внутри что-то и потом опять ожило.

Военные песни.

Песни и стихи о войне.

«Журавли» и голос Бернеса. И слёзы в глазах – год от года сдержать их всё труднее.

И в том строю есть промежуток малый,

Быть может, это место для меня…

«На всю оставшуюся жизнь…»

На всю оставшуюся жизнь

Нам хватит подвигов