Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Сергей Яковлевич Карп Страница 18

Портрет орлеанского адвоката Д. Жусса, выпускника парижского коллежа дю Плесси. Художник Ж.-Б. Перроно. 1765–1767 гг.

Никола де Ларжильер. Автопортрет художника. 1707 г.

Ларжильер — сын торговца, ставший знаменитым историческим живописцем и портретистом, директором Королевской академии живописи и скульптуры.

Где же проходила граница, отделявшая буржуазию от «народа»? В статье «Народ», написанной для «Энциклопедии», Луи де Жокур утверждал, что это понятие с трудом поддается определению, поскольку суждения о нем зависят от «места, времени и природы власти». Во второй половине XVIII в. слово «народ» имело во Франции два значения. В первом случае его синонимом являлся термин «граждане». Во втором оно приобретало явно отрицательный оттенок и обозначало не трудящиеся классы, а низы общества. Некоторые современные историки, например Даниель Рош, проводят четкое различие между народом, который участвовал в производительных усилиях общества, и всегда готовой к бунту толпой, составлявшей «низкий» социальный фон Просвещения. К последней категории Рош относит паразитирующую городскую чернь и плебеев-иммигрантов.

Того же мнения, в сущности, придерживалась и парижская полиция той эпохи. Майор Жан Франсуа де Бар не сомневался, что рабочие мануфактур, ремесленники и другие парижские труженики заинтересованы в поддержании порядка не меньше, чем добропорядочные буржуа. Главная опасность, главный источник социального беспокойства в столице — маргиналы. Обращаясь к министру Мальзербу в 1775 г., Бар писал: «Третий и последний класс состоит из бродяг, безработных, праздношатающихся и подозрительных типов, вынужденных оставить свои провинции и нашедших убежище в Париже, где они рассчитывают пользоваться полнейшей безнаказанностью, и, наконец, из тех людей, которых повсюду называют отребьем общества». Поток рабочей силы из провинции порождал глухую вражду «настоящих парижан» к «чужакам». Так, Мерсье утверждал, что «любезные обитатели берегов Сены» не имеют ничего общего с жителями предместья Сен-Марсо, впадающими в конвульсии у могилы диакона Париса на кладбище Сен-Медар: писатель всерьез подозревал последних в особой предрасположенности к мятежам и проявлениям фанатизма.

Конвульсионеры, последователи диакона Париса. Гравюра XVIII в.

В конце 1720-х гг. в Париже возникла секта конвульсионеров. Ее адепты, приверженцы янсенизма, верили, что прикосновение к могиле диакона Франсуа Париса на кладбище Сен-Медар исцеляет от болезней и творит чудеса. Этот диакон, скончавшийся в 1727 г., изнурял свою плоть во славу церкви, оскорбленной, по его мнению, папской буллой «Unigenitus». Паломничество к его могиле, простираясь на которой фанатики впадали в состояние экстаза, приобрело такие масштабы, что в 1732 г. Людовик XV приказал обнести кладбище стеной и взять вход под охрану. Вскоре на воротах кладбища появилась шутливая афиша: «Именем короля Богу запрещается совершать в этом месте свои чудеса».

Иммигрантов было много и в Сент-Антуанском предместье, и в квартале Гревской площади, где собирались цирюльники, землекопы и грузчики со всех уголков Франции. Но почему-то именно Сен-Марсо пользовалось репутацией предместья маргиналов и именно в этом качестве оно вошло во французскую литературу: и вольтеровскому Кандиду, и кавалеру де Фобласу (персонажу романа Жана-Батиста Луве де Кувре) трудно было поверить, глядя на грязные улочки Сен-Марсо, что за ними открывается блестящая столица.

Конечно, неверно судить о парижской бедноте только по художественным описаниям предместья Сен-Марсо, тем более что во многих кварталах бедняки жили бок о бок с людьми вполне обеспеченными, порой в одних и тех же домах, хотя и на разных этажах. Но все же большинство авторов эпохи — от либертинов до Вольтера и Кондорсе — пренебрежительно относились к простому народу, плебсу. Они отказывали ему в способности самостоятельно мыслить или стремиться к знаниям и считали, что ему важно лишь удовлетворение сиюминутных потребностей в «хлебе и зрелищах».

О такой категории, как слуги, следует сказать особо. Пиганьоль де Ла Форс в своем «Описании Парижа» утверждал в 1742 г., что в услужении работали 200 тыс. парижан — почти треть от общего числа жителей! Экспийи в 1768 г. называл цифру куда скромнее — 37 457 человек, среди которых мужчин и женщин было примерно поровну. Его данные, почерпнутые из списков плательщиков подушной подати, больше заслуживают доверия, хотя Экспийи признавал неточность этих списков и указывал, что слуги иностранцев подушную не платили. По сведениям того же Экспийи, из 71 114 парижских семей 17 657 имели прислугу, чаще — служанку, иногда двух. Остальные составляли челядь, обслуживавшую особняки знати, богатых финансистов, высокопоставленных чиновников — в таких домах штат прислуги был многочисленен. Эта челядь была не слишком перегружена работой, поэтому слуги богачей, часто слонявшиеся без дела, бывали задиристыми — высокое положение господ раздувало в них спесь, а ливрея с гербом обеспечивала защиту от преследования полиции. Слуги стремились подражать хозяевам даже внешне, и не случайно парижская полиция специально запрещала им носить шпаги и трости, чтобы они не выдавали себя за «благородных».

Вообще положение слуг было двусмысленным: с одной стороны, оно вызывало презрение, с другой — возбуждало зависть. На практике отношение к ним зависело от статуса господ, от степени близости слуги к хозяину и от его конкретных обязанностей. Камеристки, камердинеры, повара и музыканты казались привилегированными особами по сравнению со служанками, лакеями или кучерами. Егеря и ливрейные лакеи (в том числе чернокожие) посещали театры и нередко, вопреки запретам, красовались там со шпагами. Еще более высокую ступень на этой лестнице занимали домашние воспитатели, библиотекари, домоправители и пажи — факт их зависимости от хозяев не наносил ни малейшего ущерба их репутации. Изучение посмертных описей имущества позволило историкам сравнить уровень жизни парижских слуг и наемных рабочих, а полученные ими результаты красноречивы: если в начале XVIII в. домашние слуги в среднем были в 5,4 раза богаче, чем подмастерья в мастерских и лавках, то накануне Французской революции они все еще оставались в 4,6 раза богаче.

Гувернантка. Художник Ж.-Б. С. Шарден. 1739 г.

Богатство распределялось неравномерно не только между людьми, но и между городскими кварталами. Судя по спискам плательщиков «налога в помощь бедным», который зависел от размеров состояния, с середины века наблюдалась тенденция к сосредоточению богатств в западных предместьях города: 35 % состоятельных горожан проживали в приходах Сен-Сюльпис, Сен-Рок и Виль-л’Эвек. Квартал Монмартра постепенно догонял Маре и остров Сен-Луи. Куда беднее были жители восточных предместий — приходов Сен-Лоран, Сент-Маргерит, Сен-Мартен, Сент-Ипполит, Сент-Этьен-дю-Мон. Заметен упадок некогда процветавших центральных кварталов столицы — острова Сите, окрестностей улицы Сен-Дени: очевидно, нехватка земли для строительства особняков делала центр города все менее привлекательным для богачей.

Работа серебряных дел