О рекламе - Осип Максимович Брик Страница 6

«С точки зрения конструктивного мастерства (теперь в моде словечко «производственное искусство») не так важно, что книга есть нечто предназначенное для передачи какого-либо содержания» (стр. 12).

То есть как «не так важно»? Когда конструктивисты и производственники охрипли, доказывая, что только и исключительно назначением вещи определяется ее форма!

Но профессор Сидоров не смущается. На страницах 10 и 11 сказано:

«Под конструктивностью мы понимаем такое художественное созидание, где нет ничего лишнего, где отсутствуют нацепленные для одной красоты бантики. Здесь совпадают красота и польза, красота и пригодность и начинается то единственное мастерство, которое мы вправе выдвинуть во главу угла искусства и культуры наших дней… Когда под делом искусства подразумевается дело красоты, и мастерство – в архитектуре ли, в книге ли – отождествляется с украшением, нам хочется протестов ат ь».

А на 36-й и 37-й стр. тот же профессор Сидоров в той же брошюрке пишет:

«Красота есть чистая радость. Конструктивная красота нераздельно слита с пригодностью. Но потребность в радости более свободной (?), нерациональной, в радости ребенка, бегущего за цветком или бабочкой, потребность украсить елку, обрадовать любимое существо какой-нибудь безделушкой – разве она не общечеловечна?.. Красота для книги, ее эстетика – не необходимое, но чрезвычайно естественное требование… Книга украшенная окажется нужнее и лучше книги просто хорошо сделанной».

Какое чудесное (любимый эпитет профессора Сидорова), полное трагизма зрелище! 10 и 11 страницы горячо протестуют против утверждений 36 и 37.

В чем же дело? Где причина этой братоубийственной резни?

Оказывается, – об этом сообщает нам стр. 7, – если книга не будет украшена или, буквально, «аппетитно подана», то – «человек взрослый и сознательный, может быть, и не отвернется, поскольку он знает, что это нужно. Но отвернется ребенок и отвернется в широком смысле (?) народ».

Какое нежное отождествление народа с ребенком и противопоставление его взрослым сознательным людям! Какая умилительная забота о том, чтобы дать этому народу «в широком смысле» «художественно» загаженную книгу. Ради этой светлой цели профессор Сидоров готов идти на всяческие жертвы – даже утверждать то, против чего сам горячо протестует. Пропадай весь мой конструктивизм, пусть украшают книгу, – это нужно народу, этому чудесному несознательному ребенку.

Успокойтесь, профессор. Положение не столь трагично. Вы упустили маленькую подробность.

Не народ, а господа, на народном горбу восседающие, любят художественно украшенную книгу. Они, а не народ покупают книгу в роскошном издании. Они, а не народ гоняются за книгой, как за бабочкой. Они, а не народ дарят любимому существу на елку красивую книжку, черт его знает про что написанную. Они, а не народ кладут эти красивые книги, не читая, в гостиную на полку. Спросите книгопродавцев, для кого издаются дорогие монографии Фаллилиева, Канчаловского и др. Для народа или для нэпманов? Вы убедитесь, что ваши наблюдения неточны.

Но может быть скажут: «Все так. Но народ хочет покупать эти роскошные книги, только не может, не имеет средств. Надо сделать так, чтобы он их имел и мог бы удовлетворять свою потребность в красоте».

Другими словами, давайте приучать народ покупать книги за их красоту, дарить их любимым существам, класть, не читая, в шкаф, – давайте привьем ему вкусы свергнутых им хозяев.

А вот мы, конструктивисты и производственники, думаем иначе. Мы полагаем, что если у народа заведется лишний трудовой грош, который можно истратить на книгу, то пусть этот грош идет не на то, на что шли рубли эстетствующих толстосумов, не на художественное украшение книги, а на поднятие техники печатного дела – на то, чтобы книга лучше печаталась, чтобы она была лучше сделана. И мы уверены, что в этом мы вполне сходимся с пожеланиями народа, той его части, которая еще не введена в заблуждение эстетическими проповедями любвеобильных профессоров.

2

Но допустим, что профессор Сидоров ошибся, что принципом конструктивизма не грозит никакой опасности со стороны влюбленного в красоту народа. Обратимся к рассмотрению этих принципов в том виде, как они даны в книжечке профес сора.

Приступая к изложению искусства книги, профессор Сидоров прежде всего оговаривается, что бумага и формат «к искусству книги в точном смысле не относятся».

Почему? А очень просто – во-первых: «Мы здесь сталкиваемся с такой областью, где самые лучшие наши пожелания могут остаться бесплодными в силу обстоятельств. Бумаги может не быть не то что хорошей, а и бумаги вообще».

Ясно, что и формата тогда никакого не будет. Но также ясно, что и книги не будет, и что эта бесспорная истина в равной мере относится к любому элементу книги – шрифту, краске.

Во-вторых – кто ее знает, «какая бумага вообще лучше», и какой формат предпочтителен.

Плохо когда бумага толста, плохо когда тонка; неприятно, если книга тяжела, неприятно, когда легка.

«Бумага слишком белая действует на глаз раздражающе. С другой стороны, читать на цветной бумаге никогда не бывает особенно приятно».

А формат?

«Книги, приближающиеся своим форматом к квадрату, нас не удовлетворяют, кажутся слишком широкими. Книги, высота которых приблизительно в двое больше ширины, кажутся слишком высокими. Наилучший формат где-то (!) посредине».

Были где-то хорошие форматы (Франция), удобные, но и они «в конце концов (!) надоели».

Говорят, что можно пользоваться законом золотого сечения. Но «в этом легко запутаться и мы не будем тут останавливаться».

Ладно. Пойдем дальше.

3

«Начинается настоящая область книжного искусства».

Набор, верстка.

Ожидаем, что пойдет речь о шрифтах, о выборе шрифта в связи с характером издания (научная книга, учебник, беллетристика, детская, справочник) об «игре шрифтами» для выделения особо важных частей текста, о заголовках и т. п.; то есть о том, что должно интересовать всякого, понимающего книгу как «чтиво».

Ничего подобного. Речь идет о гораздо более высокой материи.

«Книжное искусство давно уже вполне правомерно (!) сравнивали с архитектурой. Как там, так и здесь на первом плане (!) стоит задача, называемая тектонической».

И дальше, как по маслу.

«Нижнее белое поле – это фундамент… Ему поэтому надо быть шире остальных полей… Боковое поле внутренней стороны, более близкое к корешку книги, сливается с соседним боковым полем встречной страницы в одно, поэтому в отдельности этому боковому внутреннему полю надо быть уже внешнего краевого поля… Полю подобает быть рамой печатного текста, и если рама слишком широка, она так же убьет текст, как и в том случае, если чересчур узкая не сумеет удержать его в отведенных