Отроверт. Дар непринадлежности - Рами Камински Страница 33

Большинство людей, мечтающих, условно говоря, стать прима-балеринами, выберут жизнь в труппе, чтобы не терять связи с коллективом. Некоторые даже позже поймут, что им больше нравится танцевать в кордебалете. У отровертов все иначе – они соло-исполнители по природе.

19. Старость и смерть

Что в действительности значит быть причастным? Я склонен утверждать, что идея причастности – это фикция, концепция, существующая лишь в нашем сознании. В каком-то смысле нам ничего не принадлежит, и мы не являемся частью чего-либо. Даже наше тело – самая личная из собственностей – отпущено нам на восемь или девять десятилетий в лучшем случае, и контроль над его судьбой, мягко говоря, ограничен. Так же как имущество может быть изъято, уничтожено или утеряно, могут исчезнуть и дружеские, товарищеские и иные отношения, которые мы считаем нашими. Иллюзия распоряжения социальными связями сродни иллюзии бессмертия и постоянства.

Правда, мы хозяева собственных воспоминаний. Отроверты инстинктивно это понимают, и это позволяет им проживать полноценную жизнь, наполненную уникальными моментами и воспоминаниями, вплоть до самого конца.

Для большинства отровертов последние десятилетия жизни – это время мира и спокойствия. За исключением серьезных проблем со здоровьем, они подходят к заключительному этапу земного существования довольно бодро. Они уже выстроили жизнь вокруг собственных потребностей, взрастили богатый внутренний мир и вложили силы в создание приятных воспоминаний – единственного достояния, которое по-настоящему принадлежит каждому из нас. Они понимают, по крайней мере на интуитивном уровне, что опыт фиксируется в нашей памяти независимо от осознанного желания. Неприкосновенное хранилище разума делает любые инвестиции в воспоминания надежным вкладом: их никто не может отнять.

Когда бо́льшая часть жизни остается в зеркале заднего вида, а воспоминания занимают все бо́льшую часть психики, эти инвестиции приносят огромные дивиденды.

Люди, предпочитающие общество, с возрастом ощущают все более отчетливое ускользание жизни. Прожив ее под социальным диктатом, многие испытывают сожаление: «Чем я думал? Как я позволил себе…?» Мысль о том, что выход из этого мира, как, впрочем, и вход в него, это индивидуальный, одинокий процесс, ужасает людей коллективного склада. Когда будущего остается все меньше, а человека начинают терзать болезненные воспоминания, последние годы могут превратиться в череду страданий.

Сделка, в которой они так охотно участвовали на протяжении долгого времени, – жизнь в обществе в обмен на отказ от глубокого исследования себя – теряет смысл с приближением старости.

Прожив долгие годы, руководствуясь групповыми нормами, большинство людей наконец осознает, что группа не учит своих участников умирать в одиночестве. Многим сложно общаться с умирающим близким, и никто по-настоящему не знает, что тот переживает в последний момент. В итоге умирающий внезапно оказывается в полном одиночестве на пути, к которому никто не может присоединиться, даже если захочет. Страх столкнуться со смертью лицом к лицу и прозрение, что общность была лишь иллюзией, становятся все более невыносимыми – а человек остается в одиночестве, когда ему больше всего нужна поддержка. Это один из парадоксов человеческого существования: в финале жизни, сталкиваясь с самым одиноким переживанием в судьбе, человек обнаруживает, как все годы, посвященные группе, внезапно испаряются. Присоединение к коллективу может успокоить или, по крайней мере, отвлечь от экзистенциального ужаса. Вот что об этом пишет Дэвид Фостер Уоллес в своем знаменитом эссе «Может, это и интересно, но повторять не хочется»[24], описывая свой круизный отпуск через характерную для него отровертную призму невмешивающегося наблюдателя: «Отпуск – отдых от всего неприятного, а раз осознание смерти и тлена неприятно, может показаться странным, что американский отпуск мечты – это плюхнуться в гигантскую первобытную машину смерти и тлена. Но на люксовом круизе 7НК нас мастерски поощряют выстраивать всяческие фантазии о триумфе над этими самыми смертью и тленом. <…> Постоянные активации, вечеринки, праздники, веселье и песни 7НК; адреналин, возбуждение, стимуляция. С ними чувствуешь энергию, жизнь. С ними бытие кажется самодостаточным. Вариант с суровым развлечением обещает не столько превосходство над страхом смерти, сколько способ его заглушить…»

Вся жизнь отровертов, по сути, – самостоятельное путешествие, поэтому ее завершение, маячащее на горизонте, вызывает меньше страха перед смертью в одиночестве. Французский философ и писатель Альбер Камю писал, что, столкнувшись с экзистенциальной тревогой, мы можем либо совершить философское самоубийство и присоединиться к группе, уверенной в существовании жизни после смерти, либо принять судьбу такой, как она есть. Отроверты выбирают второй путь и воспринимают свою жизнь исключительно как личное дело. Не имея связи с какой-либо религией, отроверт не следует предопределенной системе убеждений о том, что будет после смерти. Вместо этого он может придумать собственное объяснение происходящему. При этом вопрос правильности этого взгляда неуместен, потому что отроверт уверен в нем в любом случае, и эти убеждения принадлежат ему одному.

Когда Ю. стала моей пациенткой, ей исполнилось 93 года, а мне – 43. Тогда я не представлял, каким может ощущаться конец жизни, но мы часто беседовали о смерти на наших встречах – не потому, что ей требовалось прорабатывать страхи, а потому что, как она говорила «на этом этапе смерть – это главный план на будущее». Ю. была уважаемым ученым, почетным профессором престижного университета, вела богемную жизнь в Ист-Виллидж, много курила и носила джинсы Levi’s. Даже на десятом десятке она была энергичной, самоуверенной и самодостаточной. Судя по этим и другим чертам, я предположил, что она всю жизнь оставалась отровертом. Она рассказала, что в детстве, узнав об идее смерти, сильно испугалась. Не своей гибели, а предстоящей утраты родителей и перспективы продолжать жить без них. Теперь же, оказавшись на их месте, то есть покидая близких, она не чувствовала страха. Ю. не видела для него повода.

Многие пожилые люди настолько несчастны в конце жизни, что молят о смерти, даже если боятся ее. Ю. была другой. «Я все еще наслаждаюсь почти всем, что мне всегда приносило удовольствие, – говорила она. – Люблю розмарин и лаванду, хорошие сигареты, кофе, закаты и прогулки. Я всегда жила для себя… и теперь умру для себя – без всяких сожалений».

Не случайно в нашем племенном обществе столь многие религиозные традиции утверждают, что душа продолжает существовать в какой-то форме, освобожденной от оков физического тела. Те, кто провел жизнь в окружении других, мечтают вернуться к ним – либо в земном перерождении, либо в загробном мире рядом с ушедшими близкими. Но даже у верующих чаще всего вызывает тревогу именно неопределенность. У Ю. все было иначе. «Смерть логична, – объясняла