100 слов не только про Артек: Заметки директора, педагога, человека - Алексей Каспржак Страница 53

Пионер

Последним, «во что» я вступал, была пионерия. Нет, я не стремился. Помню, как папа фотографировал меня в галстуке перед домом. Или с октябрятской звездочкой. Неважно. Фотографию помню, а кажется, что запомнилось само событие. Обстоятельств в особенности в памяти не осталось. Как и слов клятвы, которую говорили все. Хором, а потому можно было до конца не учить. Уже тогда открывание рта вслед произнесенным не тобой словам помогало не утруждать себя. Обстановка торжественная. Место достопримечательное. НИИДАР – Научно-исследовательский институт дальней радиосвязи, тогда занимавший целый квартал у метро «Преображенская площадь». Теперь же на его месте красуется лишь дорогостоящая недвижимость: сначала постепенно, как будто стесняясь, а позже, без сожаления, снося одно за другим здания ранее огромного предприятия. Там, в его недрах, залах и коридорах, планах, достижениях и отчетах, кажется, исчезло все, что могло связывать меня с пионерией, из которой я вышел сам, или меня выгнали за то, что в лагере, уже будучи подростком, качал права и вел себя заносчиво и вызывающе. В голову не могло прийти, что с пионерией мне предстоит еще встретиться.

Точно так же, как я понятия не имел ни о том, где располагается Артек, ни о том, что он собой представляет. Лишь оказавшись там, я понял, что он ни много ни мало – главный пионерский санаторий. Думаю, даже больше. У коммунистической партии таких мест было много. Лагерей в стране тоже было не счесть. Но главный был один. Кто бы что ни говорил по этому поводу, какие бы талантливые команды педагогов где бы ни работали, Артек всегда был чем-то исключительным, невозможным, и потому даже с отменой пионерской организации остался главным лагерем. Даже не страны, а больше. Он объединяет всех тех, кто там был, хотел попасть и по наследству хочет до сих пор. Тот случай, когда повторить хочется хорошее: эмоции, ощущение первых самостоятельных действий, выбора, если повезет, дружбы – обязательно любви, а как же без нее!

Но при чем здесь пионерия, спросите вы? Почему галстук до сих пор, уже по прошествии многих лет, так и норовит повиснуть на шее у детей, взрослых? Красный. Никакой другой не может удержаться. А этот, самый обыкновенный, без всего, простой, завязанный по памяти, или помог кто-то другой, – как вирус. Здесь он оправдан. Тот, кто попал сюда, согласен. Есть за что. Да и здесь каждый пионер не то чтобы настоящий. Нет. Человек любой становится другим, если с ним по-человечески, с добром, в комфорте. Интересно. Каждый день не похож ни на какой другой. Быть хорошим получается легко, когда все хорошо с тобой и вокруг. Ты забываешь все, что было раньше. Представляешь, что везде так. Если это пионерия – я пионер тогда. Быть частью достойного – достойно. Жаль, что жизнь бывает и совсем другой. И для того чтобы был Артек, пионером должен каждый быть. Расчет подушевой. Быть там, правда, сможет далеко не каждый.

Вожатый

Я им никогда не был. Знал многих. Думаю, что даже понимал. Но на себя не примерял это непростое ремесло. Считал и считаю, что тот, кто входит в класс, должен пройти эту школу ответственного взрослого. Не родителя, но и не зашедшего на час носителя знаний. Того, кто должен быть интересен сам, чтобы смочь справиться с двадцатью и более подростками, оторвавшимися на три недели от родителей. Там, «на отряде», как говорят в лагерях, понимаешь, что приказ хуже просьбы. А попросить может только тот, кто имеет авторитет, а не инструмент принуждения. Там понимаешь, что результата добиваются не лучшие, а разные. Там осознаешь, что проигрыш – это не проигрывать никогда. А пережитое поражение может быть самым важным успехом. Объяснить не удастся то, что случается тогда, когда ты – вожатый, ведущий за собой отряд на гору Аю-Даг, карабкаясь сам с трудом, боясь поскользнуться и упасть. Даже если дождь или ранней весной снег и изморозь. Потому что нельзя идти назад. Потому что это не объяснить.

Еще раз подчеркну – я вожатым не был. Но вести за собой, будучи вожаком больше, чем начальником, случалось. В школе с детьми водить их в многодневные пешие походы по Крыму, в Тверской области, увлекая за собой желанием преобразовать жизнь свою и людей вокруг. В том же Артеке. Честно, я хотел жить так, как жил. От впечатления к впечатлению. От события к событию. До замирания сердца, до ощущения холода и влажности рук. Все, что цепляло меня, я тянул и примерял к жизни той стаи, в которой был вожаком. И это приносило удовольствие. Надеюсь, не только мне. Искренность наполняла наши отношения. Временность их обостряла. В хорошем смысле слова. Я знал, что моя роль не данность. Она не навсегда. Так же как знает каждый вожатый, что в жизни этого ребенка, отряда, лагеря он – на одну смену. На двадцать один день.

Дети меняются, а вожатые остаются. Год, другой. И приехавшие на смену подростки становятся привычными. Сотнями, тысячами. Образами фигур на шахматной доске. Многочисленными пешками и единичными ферзями. Но все равно типичными, укладывающимися в уже пройденный опыт. Жизнь превращается в рутину. Впечатления – в рефлексы. От этого страдают все, и именно поэтому я утверждал и настаиваю на том, что вожатый – профессия временная. Страх что-то поменять заставляет остаться еще и еще, совершая страшную ошибку. Хорошо, что форма вожатого на взрослом человеке выглядит нелепо. Посмотревшись на себя в зеркало, взрослый человек должен заметить, что шорты и футболки с галстуками ему уже не к лицу и пора бы сменить амплуа. Жизнь в ситуации полного обеспечения, в номере корпуса «Вожатый» с трехразовым питанием в столовой лагеря – это уловка, на которую нужно не попасться. Вожатым нужно становиться за пределами лагеря: в семье, среди друзей, на работе. Заходя в класс или еще где, не забывать, как это – вести за собой, когда самому невмоготу. Только так.

Нужно уметь быть не только вожатым, но и тем, кто готов признать вожатого в другом. Оказывается, это тоже может быть правильным решением. На время занять место за спиной впереди идущего, чтобы вовремя выйти в лидеры. Но важно понять, что