Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива Страница 111

стороны, Джо вообще чувствовал себя с нами несчастным. Придя в дом, он должен был снимать испанскую накидку со своего кресла. Взяв листок бумаги со стола, натыкался на любовные записки Ярая с текстами в духе открыток на Валентинов день: «Твои губы так далеко, и все же они близко, потому что они – в моем сердце!» или «Когда моя грудь вновь ощутит прикосновение твоей любимой головки?». Моя мать всюду разбрасывала личные письма, притом открытые, и Джо, естественно, их читал – я и то читала! Но то, что мне это было безразлично, не значит, что Джо не чувствовал обиды. Я начала патрулировать дом, пряча любовные письма перед приходом Джо. В мою душу закралось подозрение, что мать никогда не любила его по большому счету. Она взяла от него все, что он мог ей дать, а потом просто терпела его, как бы делая ему одолжение.

На каждом углу по всей Америке мальчишки-газетчики кричали:

Экстренный выпуск! Экстренный выпуск!

Читайте подробности! Женщина родила пятерых!

Мы все как с ума посходили! Мать целый день сидела у радио, слушая бюллетени о состоянии малышек. Потом позвонила фон Штернбергу на студию:

– Джо! Ты слышал? Женщина родила сразу пятерых. Что они там в Канаде делают?.. А фотографии в газетах ты видел? Она же страшная, а он менубл![12] – Еще одно любимое словечко из идиша, означающее «маленький, неуклюжий, невзрачный, бесцветный слабак и прирожденный неудачник». – И теперь у них будет пять дочерей-дурнушек!.. Но сразу пятерых? Как это возможно?.. А сколько с ними хлопот! Я могла бы поехать помочь им. Лишние руки не помешали бы! Узнай через радиостанции, как туда добраться. Если есть поезд, позвони мне.

Я молилась, чтобы она не заставила меня составлять с ней вместе списки!

Дитрих так и не сумела облагодетельствовать пятерняшек Дионн. Вместо этого мы погрузились в подготовку «Испанского каприччо». У нового фильма имелась куча названий. Вначале его назвали, как книгу, – «Женщина и паяц». Когда остановились на музыке Римского-Корсакова, он побыл «Испанским каприччо», пока Любич не решил, что никто не будет платить, чтобы посмотреть фильм с непонятным названием, и придумал более завлекательное «Дьявол – это женщина». Название впечатляло. Но не помогло, потому что публика решила, что не хочет больше видеть Дитрих в костюмном фильме. Мы, правда, тогда этого не знали.

Мы начали ходить к Трэвису на студию.

– Марлен! Вы выглядите великолепно! Накидка из рыжей лисы! Цвет волос – просто идеальный! А костюм… Вот бы нам позволили сделать фильм о современности… Эти туфли! Мы бы их обязательно использовали!

– Трэвис, для этого фильма нам понадобятся кружева. Не воздушные французские, а более тяжелые – типа испанских. Что там в книгах пишут? Это будет из того же периода, что и «Кармен»? Или и здесь уже кто-нибудь что-нибудь изменил? – Она стояла у стола, перелистывая толстые научные книги.

– Вы задержались в Нью-Йорке, дорогая… Там, как всегда, весело?

– Кое-что было действительно хорошо, а кое-что – ужасно. Я видела «Безумства Зигфельда». Эти его девочки очень милы! Но уж больно высоки для женщин – должно быть, это мужчины. И что-то у них к головам привязано, они должны это нести. Я боялась, они свалятся с лестницы! Вам не кажется, что суеты здесь чересчур? Еще на экране – это я понимаю, но на сцене? Похоже на цирк… И эта страшненькая Фанни Брайс! Что ей делать среди прелестных танцовщиц Зигфельда? Нельзя быть такой уродливой! Нос! Вы когда-нибудь видели этот нос? Насколько по-еврейски можно выглядеть? Нельзя позволять себе ходить с таким носом, а потом запеть! Трэвис, вы не знаете, откуда у нее этот акцент? В мире нет страны с таким произношением. Откуда оно?

Трэвис засмеялся:

– Думаю, из той части Нью-Йорка, что называется Бронкс.

– Не может быть! И она не хочет от него избавиться?

Через тридцать три года мы с мамой видели Барбару Стрейзанд в роли Фанни Брайс в «Смешной девчонке». В темном зрительном зале мать ясно и отчетливо, громче звука на экране, произнесла:

– Да, нос у нее в самый раз!

Было всего два часа ночи. Мать необычно рано вернулась с приема у Уильяма Рэндольфа Херста. Я встретила ее в холле.

– Это абсурд! Туда ехать дольше, чем на студию из Санта-Моники!

Мы начали подниматься наверх.

– Что этот человек о себе думает? Что он Людовик XIV? Ты бы видела этот дом! Музей – но плохой!

Мы вошли к ней в спальню.

– Название «нувориш» слишком хорошо для него! Эта Марион Дэвис ничего не знает, но ведь он-то мог бы заплатить, чтобы его научили, что в одной комнате нельзя иметь пол с помпейской плиткой, красные мраморные колонны и скульптуры пастушек с оленями да еще предлагать людям там есть! Массивные золотые приборы – это точно Дэвис, а тарелки? Наверно, она купила их у какого-нибудь промотавшегося венгерского князя, или ей сказали у Аспри, что от них отказалась английская королева. Оно и понятно!

Я начала расстегивать ее золотое вечернее платье.

– Я сосчитала вилки и подумала, что это шутка! Десять смен блюд? Но там не было ни одного человека, у кого хватило бы ума поддержать разговор хотя бы за супом! – Она освободилась от платья, переступив через его ворот. – Платье надо отправить в студию. Левый рукав тянет, пусть Трэвис поправит… Не забудь к нему лифчик.

По дороге в ванную она на ходу отстегнула чулки-паутинку от бежевого атласного пояса. Я держала наготове халат, пока она снимала лифчик. Она просунула руки в рукава, села на унитаз и стала снимать чулки, а я пошла прикреплять лифчик к золотому платью. Прежде чем класть ее вечерние туфли в предназначенный для них замшевый мешок, надо было дать им остыть. Поэтому я присела подождать на край ванны, держа в руках обувные распорки.

– Милая, в котором часу завтра придет маникюрша?

– В девять, Мутти, а ресницы красить придут в десять тридцать.

Она осмотрела свое лицо в зеркале.

– Пора уже. Американцы говорят смешные вещи по поводу окрашивания ресниц. Ты достала французскую тушь из «запасной косметики»? – Она протерла умытое лицо лосьоном из гамамелиса и осмотрела ватный тампон в поисках следов грязи. – Гейбл был там сегодня. Вот что может сделать один удачный фильм… А Харлоу! Но это тоже показатель интеллектуального уровня сегодняшнего вечера. – Она плеснула в раковину моющей жидкости и начала стирать чулки и трусики.

– Тебе бы там понравилось. Давали кока-колу и яблочный пай. Яблочный пай! На этих ужасных тарелках!