Игра на инстинктах - Саша Кей Страница 16

— А вы? Вы бессовестная разлучница! Да как вам не стыдно? Даже не надейтесь, что квартира вам достанется! — наконец чемодан поддается и от рывка выкатывается из плена, придавая мне ускорения и выталкивая к двум замершим столбами фигурам. — А ты? Демид? Посмотрим мне в глаза!

Демид смотрит и еще как.

Непреодолимое желание прибить меня сию секунду читается на нем без труда.

Прямо крупными буквами написано: «Тебе не жить»!

— Иди-ка сюда, дорогая, — цедит Артемьев.

И я чувствую, что дело пахнет керосином.

Но когда такие угрозы останавливали женщину, которой попала шлея под хвост?

— А что это ты покраснел? Опять давление скакнуло? Врач же тебе говорил, что нельзя напрягаться! А ты как маленький? Опять без собачьего пояса лежал? Тебя в любой момент паралич разобьет!

— Фрося! — рычит раненым зверем Демид.

— Что Фрося? — вскидываюсь я. — Ты же знаешь, что у тебя постельный режим! А вы, дамочка, польстились на почти пожилого мужчину! У вас хоть медицинское образование есть?

— Я… — пятится эта нимфа от нас в сторону лифта.

— Ему нужны пресные кашки на пару, ложиться в десять вечера, а секс только в одной позе! И то, потом давление померить нужно. А еще лучше анализы сдать…

Она уже тычет наманикюренным пальчиком в кнопку вызова.

На ее счастье лифт еще не угнали, и он услужливо распахивает ей свои двери.

— То есть вот так, да? — зверею я. — Сначала заездила чужого мужика, а я теперь лечи?

— АФРОДИТА! — оглушающий рык прокатывается по лестничной клетке.

И я решаю заткнуться, догадываясь, что перегнула палку.

— Демид Андреевич, я вам завтра в офис лучше позвоню, — лепечет нервно дева и покидает нас, оставляя меня с недобрым предчувствием.

Вряд ли Артемьев требует от своих постельных грелок настолько почтительного обращения. Так что, походу, мне кирдык.

Как только блестящие двери лифта закрываются, Демид зовет меня:

— Ну что, дорогая, сейчас ты узнаешь, как я рад твоему возвращению… — и голос такой сладкий, тихий, пугающий…

Ссыкотно-то как.

— После того, что произошло, между нами ничего не может быть, — объявляю я и пытаюсь дать деру в свою квартиру, но кара неизбежна.

В один шаг Артемьев оказывается рядом со мной. В одну руку он берет чемодан, в другую мою шею, и прежде чем я успеваю пискнуть, оказываюсь на территории соседа.

Дверь с грохотом захлопывается.

— Кашки, значит, собачий пояс, анализы…

— Это всем полезно, — лепечу я, осознав масштаб неприятностей.

Демид стоит ко мне вплотную, испепеляет меня взглядом, тяжело дышит и, судя по сжимающимся и разжимающимся кулакам, ищет аргументы, чтобы оставить меня в живых.

— Фрося, даже если бы все это было правдой, на кой черт такие знания обо мне моим сотрудникам?

— Будут о тебе лучше заботиться, а не как та, что в ресторане была… — несу я ахинею, прикидывая, как сбежать, но по всему выходит, что таки мне звезда.

— Лучше помолчи, Фрось, — предупреждает Демид.

— Ты это… не волнуйся так, — пытаюсь я пойти на мировую, — а то сердце прихватит…

Ой, зря я это сказала…

Глава 17. Дергать тигра за усы можно, но чревато

Однозначно стоило промолчать, потому что к побелевшим от ярости скулам прибавляются раздувающиеся ноздри.

Вообще-то, Артемьев молодец, неплохо держится, но явно на последних волевых, и, похоже, что меня все равно уже ничто не спасет.

Однако я не из тех, кто сдается, поэтому совершаю неуклюжую и малоперспективную попытку сбежать. Съезжаю по стене на пол и хочу на четвереньках просочиться между длинных ног Демида, но меня перехватывают.

Огромные лапищи накрывают мои беззащитные ребра и поднимают меня в воздух. Я извиваюсь и визжу:

— Пусти меня!

— Нет, Фр-р-рося! — рычит питекантроп. — Ты у меня получишь по наглой мелкой заднице!

— Ты сам виноват! — мой главный аргумент не находит среди черствой публики понимания.

— Перцевая, тебе каюк. Я тебе сейчас покажу «почти пожилого мужчину». Будет тебе секс на десять часов в одной позе!

Меня безжалостно куда-то несут, и я канючу вниз головой:

— Я больше не буду!

С мамой срабатывало, с Артемьевым — нет. Почему-то.

— Конечно, не будешь, — соглашается он и шмякает мое афродитство на мягкое, обдирает с меня кроссы, расшвыривая их по сторонам.

Гусеницей я ползу к краю Демидовского траходрома.

— Ты не посмеешь! — пыхчу я. — Я Стаху расскажу! Я маме пожалуюсь!

Сильная рука цепляет меня за пояс брюк и фиксирует на месте.

— Что-то мне подсказывает, — и увесистый шлепок опускается на мою пятую точку, — что они ко мне с удовольствием присоединятся.

Второй шлепок не заставляет себя долго ждать.

Возмутительно!

Я брыкаюсь, стремлюсь повернуться на спину, чтобы защитить мягкие и чуткие тылы, но хрен там, и к тому моменту, как я все-таки оказываюсь на лопатках, попец у меня горит. Не больно, но унизительно.

Я не могу спустить Артемьеву подобное самодурство!

Девочку Фросю тридцати годков никто не имеет право пороть, даже если она нарвалась!

На самом деле, я только выгляжу слабой. Многие обманываются моим несерьезными габаритами. На самом деле, я достаточно сильная и очень гибкая. Меня в детстве водили на гимнастику, данные-то самые что ни на есть подходящие. Я, конечно, уже не та, что была в десять, но из формы вышла не до конца.

Хотя вряд ли бы мне это помогло, если бы не элемент внезапности.

Извернувшись, я обхватываю за талию нависающую надо мной фигуру и роняю ее на постель. Демид, не ожидая от меня такой подлянки, пропускает мой маневр и теряет равновесие.

Кувырок, и я уже победно сижу на Артемьеве. Уперевшись руками в матрас по обе стороны от его плеч, я собираюсь высказать ему все, что о нем думаю, но Демид теряется совсем ненадолго.

Мужские ладони слитным жестом ныряют мне под джемпер и проходятся по спине вверх, надавливая и заставляя меня прижать к нему всем телом.

Мои губы подвергаются атаке врага. Дерзкой и умелой, и вот уже язык Артемьева хозяйничает у меня во рту, а щетина царапает нежную кожу.

И понеслась.

Мое наказание продолжается, только теперь я принимаю в нем самое активное участие. Злые карающие поцелуи не остаются без ответа. Я так же решительно не даю Артемьеву спуска, кусая его за нижнюю губу. И в этом поединке нет победителей. Мы целуемся, как в последний раз в жизни, будто сейчас небо упадет или развернется земля, и все полетит в пропасть.

Жесткие губы прижимаются к моей шее, прокладывают дорожку вниз, и кровь