Человек государев 8 - Александр Горбов Страница 22

— А вы дружили со Свонкиной? — спросил я.

— Ну, так… — Девушка помялась. — Она хорошая была, но толком мы не успели подружиться. Маша быстро уволилась. По секрету мне сказала, что хорошее место нашла, горничной в богатом доме. И хозяин уж такой красавчик, просто чудо! И на неё, кажется, глаз положил.

— А почему это был секрет? — удивился я. — Почему Маша никому, кроме тебя, об этом не рассказала?

— Ну… — Девушка задумалась. — Чтобы не завидовали, наверное. Не сглазили… Не знаю, я тогда не спросила. А в другой раз Машу уже только весной увидела.

— Весной? — переспросил Ловчинский. — Когда именно? В начале весны, в конце?

— После Пасхи, тепло уже было.

— А где ты её встретила?

— То-то и оно! Вон там, — толстушка махнула рукой в сторону.

Мы с Ловчинским одновременно обернулись. Девушка указывала на двухэтажный каменный особняк, стоящий поодаль. За этим домом переулок заканчивался, дальше начинался пустырь.

— Там? — Ловчинский с удивлением присмотрелся. — В этом доме?

— Нет, что вы! Этот дом заколоченным стоит уж сколько лет. Я оттого и удивилась. Задержалась в прачечной, после праздника у нас всегда работы много. Степан Евсеевич, правда, не обижает, сверхурочные платит как договорено. А у меня мать больная, каждая копейка на счету. И вышла я с работы уже чуть ли не за полночь. Хоть и май, ночи не такие тёмные, а идти всё равно боязно. И я чуть не бегом бежала, чтобы поскорее из переулка выбраться да на улице оказаться. И вдруг вижу: навстречу кто-то идёт! У меня аж сердце заколотилось. Кто тут, думаю, по ночам бродить может? Все добрые люди об эту пору спят! Собралась было назад в прачечную бежать, и вдруг песню услыхала.

— Песню? — уточнил я.

— Да-да! Этот, который идёт, напевает. И голос не мужской, а девичий. Тут у меня от сердца отлегло. Бежать передумала, а скоро и голос узнала. Маша Свонкина! Идёт мне навстречу, будто не замечает. И так идёт беспечно, словно не ночь-полночь кругом, а светлый день — ни воров, ни хулиганов не боится. Поёт себе да поёт, будто на гулянье собралась. Я говорю: здравствуй, Маша! Ты что тут делаешь в такой час? А она мне даже не удивилась, хотя мы уж сколько не видались. Здравствуй, говорит, Дуня. Кошку ищу. Кошка у меня пропала. Рыжая с белым пятнышком, не встречала ты? Я говорю: нет, не встречала. И зачем же ты её ночью ищешь? Их, кошек, ежели где схоронятся, то днём-то поди найди! А она засмеялась и говорит: ничего, мол, моя кошка такая, что непременно найдётся. И дальше пошла, будто мы каждый день видимся и разговаривать нам не о чем! Я даже обиделась маленько. Спросила вслед: как живёшь-то, Маша? Что там твой красавчик из богатого дома? А она обернулась и говорит: хорошо живу. Ты вот, Дуня, даже знать не знаешь, как бывает на свете жить хорошо! И снова смеётся. И видно, что не обманывает, ей и вправду хорошо, да только я от этих слов струхнула. В тот момент как раз луна вышла, светит на Машу. А лицо у неё бледное-бледное, как у покойницы. А платье белое, будто под венец собралась, и от этого почему-то ещё страшнее. И смех такой… Словно у помешанной. Я потом уж подумала, что, должно быть, выпила она. А что вином не пахло — так ветер в другую сторону, вот я и не почувствовала. Потому что, господа хорошие, где же это видано, чтобы по ночам кошек искать?

— Нигде не видано, — согласился я. — Маша, ты говоришь, шла тебе навстречу?

— Ну да. Я почему и удивилась. В прачечной нет никого, все давно разошлись. Особняк Калюжных заколоченный стоял, ещё когда моя мамка молодой была. А дальше пустырь, там вовсе делать нечего.

— Угу. А Маша с пустыми руками шла? Или, может, несла что-то?

Дуня задумалась.

— Корзинка у ней была.

— Большая? — спросил Ловчинский. — Плетёнка, с какими на базар ходят?

— Нет-нет, — Дуня помотала головой. — Махонькая такая корзиночка, с цветочный горшок. А ручка высокая.

— А что в корзинке лежало, ты не видела?

Я спросил без особой надежды на ответ, но Дуня отрапортовала бодро:

— Приметила. Пузырёк оттуда торчал. Другого ничего не видала, а пузырёк хорошо запомнила. Знаете, как в аптеках микстуру продают: горлышко холстиной замотано и бечёвкой перевязано. Я ещё спросить хотела — болен, что ли, кто? — да не успела. Маша быстро ушла, мы и не разговаривали толком.

Мы с Ловчинским расспрашивали словоохотливую девушку ещё с четверть часа, но больше никаких подробностей она не вспомнила. Получив от нас честно заработанный рубль и обещание непременно поймать убийцу, Дуня убежала.

— Интересные дела, — проворчал Ловчинский. — То у этой Свонкиной жених из богатого дома, то она по ночам шляется с аптекарской корзинкой…

— Корзинку, кстати, надо взять на заметку, — сказал я. — И окрестные аптеки опросить. После Пасхи не так уж много времени прошло, вдруг кто-то вспомнит Свонкину.

— Это непременно, — кивнул Ловчинский. — А сейчас понять бы, какого чёрта она тут делала ночью? Не в самом же деле кошку искала.

Мы подошли к заколоченному особняку. Каменный, крепкий, он и сейчас смотрелся внушительно — хотя выглядел давно заброшенным.

Забор соседи растащили на дрова, остались только железные столбы. Краска на фронтоне и колоннах облупилась, ступени крыльца прогнили, даже замок на двери проржавел. Палисадник зарос крапивой и бурьяном.

— Ты знаешь что-нибудь про этот дом? — спросил я.

— Калюжных? — Ловчинский пожал плечами. — Знаю то же, что и все. Когда-то богатое семейство было — хотя, по слухам, не самые милые люди. Чайную мануфактуру они держали. А потом отчего-то дела кувырком пошли. Последний хозяин то ли застрелился, то ли повесился, наследников не осталось. После этого дом вроде бы государевой казне отошёл. Но тут уж, сам понимаешь, не поручусь, проверять надо. А что? Неужели ты думаешь, что Свонкина для чего-то пробиралась в этот дом?

— Я думаю, что все, кто её знал, были абсолютно уверены, что она продолжает работать в прачечной, — глядя на заколоченную дверь, медленно проговорил я. — А это значит — что?