Час маленьких хищников - Текст ИИ Страница 5

действовал с какой-то пугающей эстетикой, аккуратно раздвигая слои кожи, словно распаковывал подарок. Остальные дети вокруг него тут же начали приникать к открытой ране, соревнуясь в том, кто первым доберется до самых мягких органов. Они ели с аппетитом, который казался бесконечным, их лица, еще недавно детские и пухлые, теперь были обмазаны густым, темным багрянцем.

 

— Папа, почему ты просто стоишь? — Максим наконец оторвался от шеи дяди Толи.

 

— Почему ты не присоединяешься? — Максим склонил голову, и капля крови, застрявшая на его ресницах, медленно скатилась по щеке, оставляя грязный рыжий след. — Мы ведь оставили тебя на десерт. Мы договорились, что ты будешь последним, потому что мы тебя очень любим.

 

Андрей не ответил. Его взгляд был прикован к Соне, которая с каким-то почти религиозным трепетом отделяла кусочек плоти от бедра Марины. Учительница была еще жива; её глаза, расширенные от невыносимого шока, смотрели в потолок, а губы беззвучно шевелились, словно она пыталась прочитать молитву или вспомнить строку из классика. Соня заметила этот взгляд и, хихикнув, приложила палец к губам, призывая её к тишине.

 

— Тише, Марина Сергеевна, — прошептала девочка. — Сейчас всё закончится. Мы просто изучаем, как устроена ваша любовь. Оказывается, она на вкус как железо и соль.

 

В этот момент один из подростков, тот самый костлявый парень, подошел к Андрею. В руках он держал тяжелый канцелярский нож с выдвижным лезвием. Он не нападал, не пытался ударить. Он просто встал рядом, соблюдая почтительную дистанцию, и внимательно посмотрел на дрожащие руки отца своих «коллег». В этом взгляде не было детского озорства — только холодный, расчетливый анализ. Парень оценивал тонус мышц Андрея, частоту его дыхания и степень его морального разложения.

 

— Твое сердце бьется слишком быстро, — заметил подросток, не отрывая взгляда от грудной клетки Андрея. — Ты ведь слышишь, как оно колотит? Как испуганный заяц в силках. Максим сказал, что в таком состоянии кровь насыщается кортизолом. Интересно, меняет ли это вкус мяса на более горький?

 

Андрей хотел что-то ответить, но горло словно засыпали битым стеклом. Он смотрел на своих детей, и в этот момент осознал самую страшную истину: они не просто убивали. Они проводили эксперимент. Школа, с её досками, формулами и учебниками, стала для них идеальной лабораторией, а люди — расходным материалом.

 

Максим тем временем окончательно закончил с дядей Толей. Он поднялся с колен, вытирая окровавленную линейку о штанину погибшего военного. Его движения были экономными и точными. Он подошел к отцу, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, напоминающее прежнюю привязанность, но эта эмоция была лишена тепла — это была привязанность хищника к своей любимой игрушке.

 

 

— Знаешь, пап, мы долго спорили о том, стоит ли оставлять тебя в живых до завтра, — Максим улыбнулся, и эта улыбка была самой ужасающей вещью, которую Андрей видел в жизни. — Соня хотела попробовать твои пальцы прямо сейчас, но я настоял на том, чтобы ты посмотрел. Чтобы ты понял, как работает новый порядок. Мы больше не часть вашего мира, где нужно просить разрешения или ждать обеда. Теперь мы — те, кто определяет меню.

 

— А теперь, — Максим вдруг замер, прислушиваясь к чему-то за пределами кабинета, — время перерыва.

 

Он подал знак рукой, и дети, с таким же пугающим синхронизмом, с каким они входили в класс, начали отстраняться от своих жертв. Они не уходили в панике, не разбегались; они просто прекратили трапезу, оставляя за собой истерзанные тела и липкие следы на линолеуме. Соня с неохотой оторвалась от Марины, аккуратно вытерла нож о край своего розового платьица и, весело подпрыгнув, последовала за братом к выходу. Костлявый подросток в спортивном костюме задержался на секунду, в последний раз оценивающе взглянув на пульсирующую жилку на шее Андрея, словно ставя невидимую галочку в блокноте.

 

Когда за последним ребенком закрылась дверь — или то, что от нее осталось, — в кабинете воцарилась тишина, прерываемая лишь хриплыми, булькающими звуками тех немногих, кто еще был жив. Андрей медленно опустился на пол, его ноги больше не держали. Он оказался в эпицентре бойни: вокруг него лежали люди, которых он знал всю жизнь, превращенные в обглоданные остовы. Воздух стал тяжелым, приторным, пропитавшимся запахом сырого мяса и железа.

 

Он посмотрел на Толю. Военный лежал на боку, его глаза были открыты и смотрели в потолок, но в них больше не было ни мысли, ни борьбы. Лицо мужчины застыло в маске крайнего изумления. Максим не убил его быстро; он исследовал процесс угасания, как ученый исследует реакцию в пробирке. Андрей потянулся рукой к Толе, хотел коснуться его плеча, но одернул себя, увидев, что пальцы мальчика оставили на шее соседа глубокие, почти хирургические борозды.

 

 

— Ты ведь не думал, что мы тебя просто оставим здесь гнить? — голос Максима донесся из коридора, приглушенный, но отчетливый.

 

Андрей вздрогнул. Он не слышал, как они вернулись. Скрежет маленьких ног по кафелю приближался, и этот звук теперь вызывал у него приступ тошноты. Он попытался отползти от тела Толи, но ладонь скользнула по липкому полу, и он с грохотом повалился на бок, сбивая перевернутую стул-подставку. В этом неуклюжем движении было столько отчаяния, что когда дверь снова распахнулась, Андрей почувствовал себя не человеком, а раздавленным насекомым.

 

Дети вошли медленно, но на этот раз они несли что-то в руках. Костлявый подросток тащил за собой старый кожаный ремень, который он приспособил как поводок. На другом конце ремня, с абсолютно отсутствующим выражением лица, плелся один из младших мальчиков — лет шести, в грязном синем комбинезоне. В руках ребенок сжимал тяжелый строительный степлер, найденный, видимо, в кабинете труда. Максим шел впереди, в руках у него была большая пластиковая коробка для хранения документов, которую он теперь использовал как переносной инструментарий.

 

— Мы посовещались, пап, — Максим остановился в двух шагах от Андрея, глядя на него сверху вниз. — Просто съесть тебя было бы слишком примитивно. Это уровень четырехлеток. А мы ведь растем, верно? Мы развиваемся. Нам нужно что-то более... долгосрочное. Соня считает, что ты должен стать нашей «библиотекой».

 

— Что значит «библиотекой»? — голос Андрея надломился, превратившись в сиплый хрип.

 

Максим присел на корточки, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица отца. В его глазах больше не было