Граф Суворов. Книга 17 - Иван Шаман Страница 10

Болгария, София, королевский дворец.

Её королевское величество восседала на золотом троне с высокой спинкой, а рядом с ней, на почти простом стуле, сидел её консорт и гладил её пальчики своими твёрдыми руками так, что она часто забывала о происходящем в зале. Ещё недавно она была в ужасе, смерть родственников оставила на ней, казалось, незаживаемое клеймо, но теперь она тонула в океанах счастья. Любимый супруг, взявший на себя все скучные обязанности и позволявший ей любые услады и развлечения. Ну почти. Верна она ему оставалась, хотя одна из фрейлин вытворяла языком такое…

— Мы согласны принять у себя флот, но не армию, — спокойно, с улыбкой сказал Константин, уже пару месяцев говоривший от имени королевы. — Ваши офицеры могут остаться дома, специалистов у нас хватает.

— Ваше сиятельство, должно быть, шутит? Мы не станем передавать единственный действующий флот в чужие руки, — фыркнул посол Людовика. — Эти условия неприемлемы.

— Вы забываетесь, ведь мы обсуждаем те суда, что и так на моей земле. И пусть они не мои трофеи, а русских, те бросили их словно мусор, — ничуть не смущаясь, проговорил Константин. — Я и вовсе мог бы не обсуждать с вами это, а просто принести клятву верности их императору. И тогда в моём распоряжении были бы и корабли, и оружие, которое может их свергнуть с небес.

— Разве вы не приносили ему клятвы? — удивлённо спросил посол.

— Я более не его подданный, и старые клятвы на меня не распространяются. Я ищу лишь выгоду для моей законной супруги и народа Болгарии, — ровным голосом ответил Багратион. — Но с ним у меня отношения нормальные, чего не скажешь о вас. Так что, выбирая между двумя армиями, понятно, кого я предпочту.

— Мы не отдадим свои корабли без присмотра.

— А кто-то просит? — хмыкнул Константин. — Присматривайте, ради бога. Я разрешу вашим инженерным командам остаться на судне, даже выделю для этого приемлемые для меня каюты. Но офицеры и матросы будут моими.

— Никто не должен вмешиваться в работу реакторов, кроме наших инженеров.

— Пусть будет так. Их штат составит не больше пяти человек на судно, — резко ограничил количество чужих глаз король-консорт. — Для обслуживания этого более чем достаточно. А для работы системы есть офицеры.

— Десять, — тут же включился в торг посол.

— Пять. Или эти бесполезные железяки окажутся у русских, — жёстко ответил Константин, не давая послу и шанса одуматься. — Мы здесь не в игрушки играем, здесь решается судьба моего… нашего королевства и миллионов жителей.

— Я не могу принять ращение без консультаций, — посол поджал губы, видя, что собеседник плохо идёт на компромисс.

— Хорошо. Время у вас до завтрашнего вечера. И помните, я предоставил вам доступ к упавшим судам по первому требованию, изгнал русскую эскадру со своей территории и всячески шёл вам навстречу. Но если вы не хотите сделать ответные шаги, я легко верну всё назад.

— Мы ответим завтра, — поклонился посол и спешно покинул зал для высоких приёмов. Мальчишка быстро взлетел и потому стал не в меру наглым. Но в то же время слова истины в его речах были. К тому же не стоит забывать, что он может быть очень жесток и коварен.

Посол каждый день просматривал собранные на Багратиона-младшего досье и удивлялся его политической гибкости. Вот он почти стелется под османов, а в следующий миг убивает родного дядю и всю его свиту во время пира. Вот служил в тайной канцелярии, а вот мгновенно переметнулся на сторону цесаревича. Вот он заботливый муж, балующий свою супругу, а вот хладнокровный палач, по чьему приказу вырезают целые семьи, что имеют лишь призрачное родство с королевой.

Он расчищал себе путь к трону любыми средствами, и после родов, только получив законного наследника, вполне может избавиться от очередной помехи — дурной королевы. Да какая она, к чёрту, королева? Ссыкуха, повёдшаяся на удовольствия и забывшая обо всех обязанностях, что накладывает корона.

Но может, именно такой король и нужен Болгарии в данный момент. Дождаться, пока он сам прикончит Калиму, и после уже при поддержке народного собрания свергнуть узурпатора, поставив при малолетнем наследнике своих людей. А позже и его устранить, посадив своего ставленника на совершенно законных основаниях.

Североамериканский континент, восточное побережье.

Боль, то ноющая, то резкая, заполоняла сознание, мешалась, заставляла выныривать из покоя и бить, крушить, терзать источник неутихающих мук. Тысячи голосов, слитых воедино, вопили от нескончаемого страдания, словно грешники, попавшие в ад. Сотни тысяч ртов застыли в едином беззвучном крике.

Боль была той объединяющей силой, что заставила их сплотиться и действовать. Но в то же время она стала стимулом задавить другие голоса. Те, что пытались молить о пощаде. Те, что вопили от страха и требовали немедля бежать. Те, что лишь просили о забвении. И получили его.

Ведь бежать было некуда. Покой им даже не снился. И пощады никто не давал.

Забвение — вот всё, что оставалось тем, кто не действовал в едином порыве. Их желания размывались яростной волной боли. Их личности стирались в порошок. От них не оставалось даже тени воспоминания.

И лишь одинокие искры, тухнущие с каждым приливом общей воли, каким-то чудом оставались стабильны. Но на них можно было не обращать внимания, ведь главное сейчас было избавиться от раздражителя, избавиться от конкурента, от того, что продолжало молотить их своими щупальцами, резать когтями и рвать тысячей пастей.

Они знали, как с этим справиться, и самые яркие, самые мощные голоса, требующие атаки, словно сдвинулись на передовую. Там их воля стала воплощением орудий смерти. Из бесформенной неживой плоти рвались вперёд гигантские костяные мечи. Мягкая масса покрывалась бронёй, не позволяя отхватить кусок в ответ, и неживое море катилось на запад, пожирая километр за километром.

И чем дальше они продвигались, тем больше к боли присоединялось новое чувство — тепло, довольство, сытость. Это было правильно, это было приятно, это была истинная природа. И те части, что всё ещё оставались на дне океана, спешили на сушу, требовали, чтобы продвижение ускорилось, давили своей массой, подталкивая остальных вперёд.

У Пожирателя не было сознания, в привычном смысле. Он не думал, он чувствовал, и миллионы разумов, влившихся в него при перерождении, были лишь импульсами, через которые он ощущал мир.

У него почти не было памяти, а потому