Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти Страница 2

Десять лет в журналистике пролетели незаметно – это был путь от городского репортера до автора отдела расследований. Меня всегда привлекало погружение в реальность: приезжать на место, слушать, смотреть, вникать. Между этим процессом и публикацией – мучительный поиск ответа, а потом – вспышка открытия.

Это было главным: собрать пазл, найти решение, увидеть неочевидное, подтвердить фактами и рассказать об этом. Региональная коррупция, бюрократическая ошибка, которая привела к социальному кризису, личная драма, переросшая в общественный конфликт из-за злоупотребления властью – любой из этих сюжетов начинался и заканчивался вопросом «почему?».

На него я и искала ответ.

Почему беглецы оставили такое послание Владимиру Дегтярёву?

* * *

На имя Владимира Дегтярёва, одного из заключенных Соловецкого лагеря, я наткнулась случайно. Помню, как за несколько лет до этого момента меня интересовал совсем другой сюжет: история скаутов, арестованных в апреле 1926 года[7].

В сентябре 2018 года я ехала на автобусе от станции метро «Калужская», с собой у меня была массивная книга с синей обложкой – «Скауты России». Ее автор Всеволод Кучин – сын Ларисы Траустель, одной из участниц движения скаутов. К моменту ареста Ларисе исполнилось девятнадцать; ей удалось избежать заключения, но впереди были ссылка и годы скитаний. В книге Всеволод Кучин рассказал историю матери и ее подруг – историю потаенной дружбы и сестринства. Лариса Траустель стала связной для репрессированных: уже вернувшись из ссылки, она хранила и передавала письма разлученных скаутов, сосланных в разные города. И чуть не поплатилась за это – переписку, спрятанную в матрасе, едва не нашли во время обыска в 1933 году[8].

Мои поиски Всеволода Кучина – приключение вполне в духе следопытов. Я искала его контакты несколько недель: сначала через современное движение скаутов, потом через издателей той самой синей книги. Нашелся только городской телефонный номер. По нему-то пару недель подряд я упорно звонила. Никто не отвечал.

И вот однажды, когда я уже совсем отчаялась, в трубке раздалось: «Слушаю!»

Мы встретились, и Всеволод Кучин показал мне документы, к которым получил доступ после того, как в 1990 году архив дал возможность родственникам ознакомиться со следственным делом скаутов. Помню, как, листая его книгу, я случайно наткнулась на биографию заключенного, создавшего дендрарий в лагере. Арестанта, собравшего коллекцию деревьев под открытым небом.

Сад в лагере. Почему и как он родился здесь? В Соловецком лагере, известном своим жестким режимом. На Севере, где, казалось бы, все противится новой жизни.

Среди материалов книги была переписка друзей, которые вместе работали над созданием этого лагерного дендрария. Судьба разлучила их. Один – Сергей Шибанов по прозвищу Квазинд[9], скаут из отряда «Летучих мышей» – после заключения на Соловках отправлен в ссылку в деревню Пилюгино в 40 километрах от Сургута. Другой – заключенный Владимир Дегтярёв.

Письмо № I

Соловки, Реболда[10],

11/III–1929 г.

Дорогой Квазинд!

Получил только что Ваше письмо от 22/I сего года, присел за стол и пишу ответ (чисто по-американски, не правда ли?).

Конечно, «Река времен в своем стремленье уносит все дела людей!», как писал Державин[11], и воды в ней утекло порядочно за время паузы в нашей переписке. Я очень рад прежде всего, что Вы отозвались, рад и впредь буду не терять Вас с горизонта, буду следить (как на моем рисунке ковбой из Колорадо на своем пестром Бен-бое[12]) за временем и за Вами. Меня обрадовало и сообщение о получении Вами вещей. Ноты и рисунки дополнят целость драмы «Кветцаль»[13], причем певца я изобразил так, как его на сцене должны видеть Кветцаль и очаровательная Ксочикветцаль[14], то есть в ракурсе анфас, а не в профиль, как от публики. Словом, эта памятка пусть не очень запылится на полках библиотеки, она гораздо живее в сценической обстановке, чем в библиотечной.

Солнце, правда, уже сейчас выходит над Анзером и садится почти за баней в Реболде, но ведь скоро день весеннего равноденствия, день древнеперуанского празднества весны Куси-райми[15], как они называли этот праздник, когда изгонялись демоны из полей и тушились факелы в водах, текущих от Куско (их столицы) во все четыре стороны неба. У меня в одной перуанской сказке есть чудесный роман этой эпохи. Быть может, когда-нибудь удастся и Вам с ним познакомиться… Действие протекает среди упоительных ночей Южной Америки, нечто вроде «Сна в летнюю ночь» или «Шехерезады», словом, хорошо. И в духе как Вашем, так и моем: тропики, светляки., краснокожие; блеск Зодиака[16], свет Сириуса[17] и солнце, солнце и солнце, не говоря уже о прекрасных перуанках того времени!

Итак, здесь пахнет весной – ждем пуночек[18]. В исходе месяца я начинаю строить, пока вРеболде, небольшую пять на четыре аршина (всего) теплицу. Это от того, что нет больше стекол. Когда летом приедет профессор Иван Владимирович Палибин, я запрошу у него санкцию на большую теплицу на Зелёных озерах и тогда уж музыка пойдет не та!.. Семян у меня много, а за лето 1928 года на Зелёных озерах вышли кедры и пихты: сибирский и кавказская. Кедр первый вышел на берегу «Сусквеганны»[19], то есть там, где Вы соорудили каркас вигвама, и который гордо стоит там и будет оборудован мною с наименованием «Вигвама Квазинда».

Участок, где он стоит, между обеими бухтами, останется нетронутым, пока я на Зелёных озерах. Далее я завещаю преемникам хранить его неприкосновенно, и, кроме дороги по берегу, ничто не должно нарушать величия молчаливой Природы, отражающей «Фэр Уэст» – Далекий Запад![20]

Остановимся здесь.

Это письмо написано лагерным заключенным.

Датированное мартом 1929 года, оно шло к Шибанову долгие девять месяцев. Автор письма подписывается «Американец»[21], исчисляет дни согласно древнеперуанскому календарю. Кедры и пихты, вигвамы и теплицы, блеск Зодиака, свет Сириуса. И солнце! Тут правят боги Кветцаль и Ксочикветцаль, и течет Сусквеганна.

Насыщенное героями и богами пространство текста создает убежище, в котором могут укрыться участники переписки, ведь им прекрасно известны все отсылки. Если не тайнопись, то послание между строк.

Впрочем, что бы ни хотели утаить от взора тюремных цензоров участники переписки, ее посыл очевиден – поддержать, приободрить, вселить надежду. Они полны нежности – лагерные письма, написанные другу и помощнику, – похожи на колыбельную, заклинание.

Уже одного