Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай Страница 4

Она в нашей семье, да и среди прочих, слыла несколько «не от мира сего», потому что корчила из себя дворянку. Нет, я поверила бы, что ее мама могла застать то время, и даже оказаться рафинированной особой с долей голубой крови в организме, но бабуля моя – дочь инженера и учительницы французского, родилась в Советском союзе!

В общем, жила бабушка с нами, и, если быть откровенным, скрашивала мою жизнь. Ее рассказы о дворянстве уносили меня в сказочные дворцы, где я вальсировала с широкоплечими военными на балах, носила шелковые платья с кружевом, ездила верхом на лошади, играла на фортепиано так, что все окружающие проникались и плакали.

Рассказывала она о старом поместье под Петербургом, где родилась ее матушка, а потом и она. В детстве я верила этому безоговорочно, но, когда побольше узнала историю и смогла вычесть ее возраст из текущего года, поняла, что она все это допридумала.

Возможно, в детстве, ее мать – дворянка, не понятно, как оставшаяся после революции в России, рассказывала ей эти истории, и маленькая Тамара привыкла считать эти истории своими? Считать эти истории полной выдумкой я не могла, поскольку в семье хранились фото Татьяны Иосифовны и Бориса Ильича – родителей моей бабушки.

Потрескавшиеся фото, которые тщательно прятались, и которые я впервые увидела лет, наверное, в восемнадцать. Это значило, что бабушка, конечно, со странностями, но не совсем «ку-ку».

Поместье я нашла не скоро. Экипаж, нанятый мной, проехал, вероятно, пару часов, прежде чем я оказалась перед трехэтажным, помпезным, с колоннами и огромным зеленым полем, особняком. Я примерно посчитала, и вышло, что, если бабуля не привирала, ее матушка сейчас должна быть в Москве, куда сразу после замужества уехала, продав дом. Родители ее рано умерли, и воспитывалась она под опекунством престарелой тетушки.

— Чем могу быть полезна? — женщина с доброжелательным лицом в одежде прислуги подошла к воротам.

— Я подруга Татьяны… — фамилия какого-то черта вылетела из головы, и я уже хотела плюнуть, извиниться и отправиться восвояси, отдать большую часть оставшейся на жизнь суммы извозчику и забыть эту историю навсегда. К слову, нам ни в коем случае нельзя было обращаться к нашему прошлому, и, давая присягу, я обещала не искать своих предков, не менять прошлого, чтобы не вызвать необратимых изменений.

— О! Подруга нашей Танюши, — глаза девушки моментально приобрели форму домика, и умиление и любовь пролились на меня такими теплыми лучами радости, что в сердце защемило.

— Да, вы ведь жили здесь при ней? Я уезжала, и вернувшись, узнала, что Татьяна вышла замуж, — грусть мне изображать не пришлось. Мысли о том, что я не верила бабушке, моментально заставили глаза увлажниться.

— О, да… А вы…

— Я Анна… Анна Лиходеева, вы меня не помните? — уверенно спросила я, и женщина сощурилась, словно вспоминая.

— Ох, память у меня не особо хорошая… Да чего это я вас держу у ворот, проходите. Хозяйки новой дома нет, но чаем я вас напою, дорогая, и даже пирогом со сливами угощу, проходите! — она суетилась, а я в этот момент не понимала, зачем мне нужно попасть в этот дом. Что-то тянуло, но в то же время пугало.

Если бы позже меня попросили описать дом внутри, я не смогла бы. Потому что, как только мы ступили на порог, ноги сами повели меня к лестнице. Смогла осознать, что стою в центре хозяйской спальни только тогда, когда та самая, приведшая меня в дом прислуга, со слезами на глазах не начала дергать меня за руку.

— Барыня, Анна… Как вас по батюшке-то? Ну чего это вы сюда-то сразу? Не надобно в хозяйскую-то спальню, мне же от Василисы Дмитриевны за это ой как достанется, — причитала женщина, а я смотрела на нее, чувствуя, что за спиной моей кто-то есть еще.

Резко обернувшись, я чуть не упала, когда увидела в кресле мужчину лет двадцати пяти – тридцати. Первое, что бросилось в глаза – его гримаса. Так мужчины смотрят, когда добиваются своего, и если бы можно было описать это выражение лица словами, то значило бы оно одно: «Я же говорил, что будет так»!

— Лучше молчи, душечка, а закричишь, эта дура тебя и вовсе выгонит. Чувствую, что кровь Лиходеевская, но точно не нынешняя. Ты кто? — бархатным баритоном с красивыми остановками проговорил мужчина.

Его глаза цвета янтаря, подсвеченного солнцем, не отрывались от моего лица. Он словно искал на нем какие-то знаки, или пытался узнать человека, которого где-то видел, но вспомнить не мог.

Чуть взъерошенные волосы цвета мокрого льна, острые скулы, брови, поднимающиеся в удивлении – настолько гармоничное лицо легко могло попасть на обложку журнала. А в сочетании с голосом, и в телевизор. Но здесь еще и речи не было о телевидении.

— Ты кто? – спросила я, морщась от вони, которая исходила от красавчика.

Одет он был странновато, но в этом была своя прелесть: мундир, явно с чужого плеча, распахнут на груди, белая сорочка под ним расстегнута на груди явно затем, чтобы золотистые завитки волос на груди были оценены вместе с рельефными мышцами и острыми ключицами.

— Вы с кем это говорите? — испуганно спросила женщина, стоящая теперь за моей спиной.

— Ответь ей, дорогая. Скажи, что говоришь сама с собой. Она меня не видит, как, в прочем, и остальные. Позволь мне пойти с тобой, иначе, придется вековать здесь, в комнате, хоть и с доброй, но такой неприятной с виду старухой, — его красиво очерченные губы скривились.

В голове моей скакали мысли, время словно замедлилось, и слова прислуги сейчас я слышала так, словно проигрывалась зажеванная в магнитофоне пленка.

— Воды… принеси мне воды. Плохо стало, — я нащупала ладонью край кровати и присела. Спина и правда, моментально стала сырой и в момент замерзла, по рукам поползли противные мурашки.

Когда служанка выбежала, я уже понимала, что имею честь разговаривать не с красивым мужчиной, коим на первый взгляд мог показаться этот экземпляр, а с бесом.

Да, мои первые дела касались именно этих отродий, но выглядели они иначе. Я видела похожих на животных, похожих на желе, и даже тех, которые выглядели как колебания воздуха над разогретым асфальтом, но таких вот, совершенно неотличимых от человека… да еще и настолько красивого… никогда.

— На кой черт мне тебя выпускать отсюда? — кое-какой профессионализм в