Когда становится слишком тихо - Сергей Геннадьевич Филимонов Страница 2

Он вдохнул глубже, чем за последние месяцы. В груди отозвалось не болью – дыханием. Казалось, будто сам воздух впервые стал плотным, живым. Он не думал о цене. Пока.

– Продолжаем? – спросил крупье, чуть склонив голову.

Леонид кивнул. Игра продолжалась.

***

Он продолжал. Дни сливались в недели, недели в неопределенную пустоту вне времени. Сначала он ставил незначительные, «расходные» воспоминания – имя и лицо случайного попутчика в поезде, с которым он однажды ехал в командировку; тактильное ощущение от дорогой, только что купленной рубашки, свою работу, к которой когда-то относился с любовью. Он выигрывал обратно моменты с Анастасией – их первую поездку на море, где она заливисто смеялась, когда неожиданная волна намочила ее сиреневый подол; тот вечер, когда они засиделись в Летнем саду до самого утра, разговаривая обо всем на свете, и встретили рассвет, держась за руки, как два подростка; ночь, когда они украдкой запускали в небо китайские фонарики с набережной Фонтанки.

Постепенно ставки росли, становясь все более отчаянными. Однажды он поставил память о своей защите диплома – тот самый триумф, дрожь в коленях, запах типографской краски на оттисках. Выиграл их танго на свадьбе друзей – ее голову, запрокинутую в счастливом, безудержном смехе, ее горячую, влажную от шампанского ладонь в его руке, ее шепот на ухо. Однажды он поставил воспоминание о том, как в детстве спас тонущего в деревенском пруду щенка – панический блеск в его глазах, чувство гордости и собственной значимости. Выиграл ночь, когда она болела гриппом, температура под сорок, и он сидел у ее кровати, читая вслух «Мастера и Маргариту», а она в полудреме, вся в поту, называла его своим единственным рыцарем.

Его прошлое, его личность, таяли, как свеча на сквозняке. Он проиграл память о своей первой, купленной на первые деньги, машине. Проиграл воспоминание о поездке в Париж, о запахе кофеен на Монмартре. Проиграл лицо своего лучшего друга, Дмитрия – тот самый широкий, пьяный и счастливый оскал. Однажды утром, выйдя от крупье, он остановился перед витриной галантерейного магазина и не узнал свое отражение. Его рука автоматически потянулась к щеке, нащупывая щетину для бритья, а он с ужасом осознал, что не помнил, как пользоваться бритвой, какого она цвета, каково на ощупь лезвие. Внутри него образовалась звенящая, пульсирующая пустота, которую заполнял только бархатный голос крупье и обещание новой, спасительной дозы прошлого.

Он стал приходить каждый день, как на работу. Иногда просто сидел в углу, в глубоком кожаном кресле, пропитанном потом сотен таких как он, и наблюдал, как другие игроки проигрывают свои воспоминания. Молодая женщина, чьи пальцы нервно теребили распавшуюся нитку чёток, ставила детские обиды на мать. Взамен она выигрывала единственную минуту: как та, уже седая и уставшая, по-прежнему поёт ей на ночь, а голос её – хриплый от папирос – на удивление мягко выводит: «Спят усталые игрушки…» На её губах застыла детская, жадная улыбка, но по щекам текли взрослые, безнадёжные слёзы. Пожилой мужчина с выправкой, не сломленной годами, поставил всю грязь окопов, весь смрад смерти – как она, та самая медсестра, вытирает ему вспотевший затылок прохладной, пахнущей хлоркой тряпкой и нежно целует его. Он сидел, вытянувшись в струнку, и по его лицу катилась слеза, которую он, суровый ветеран, наконец-то позволил себе не смахивать. Изредка в самом углу, отвернувшись ото всех, сидел молодой парень и с надрывным наслаждением снова и снова «покупал» один и тот же момент – как его унижают одноклассники. Он платил за это своими радостями, но, кажется, только так и мог чувствовать себя реальным. Все они были призраками, цеплявшимися за другие призраки, в этом странном чистилище, созданном из ностальгии и отчаяния.

– Сегодня особый день, – сказал однажды крупье, когда Леонид, с трудом волоча ноги, подошел к столу. Его голос звучал так же нейтрально, но в воздухе повисло нечто новое – ожидание финала. – Мы принимаем ставки высшей категории.

Леонид знал, что это значит. Он дошел до дна своей души, до самой сердцевины боли. Осталось только одно – сама боль. Та самая ледяная, свинцовая гиря в груди, что не отпускала его все эти месяцы, не давала дышать, есть, спать. Рана, которая не заживала, а лишь кровоточила тихим, внутренним кровотечением, истощая его. Сама способность чувствовать эту боль.

– Что будет, если я поставлю… это? – спросил он, касаясь пальцами грудины, точно там был шрам.

Крупье впервые за все время медленно вышел из тени, откинув голову. Его лицо оказалось удивительно обычным – ни старым, ни молодым, ни красивым, ни уродливым. Просто человеческим лицом, на котором не было написано ровным счетом ничего.

– Вы не проиграете, – сказал он четко, отчеканивая каждое слово, – эту ставку невозможно проиграть.

– Почему? – прошептал Леонид

– Потому что боль – последняя валюта, – произнёс крупье, почти с уважением. – Кто отказывается от неё, получает самое дорогое. Покой.

– Настоящий?

– Настоящий, – подтвердил крупье.

Леонид закрыл глаза, в последний раз пытаясь вызвать из недр ту самую пронзительную боль. Он вспомнил их последний разговор. Он, измотанный работой, кричал что-то о деньгах, о невыполненных планах. Она не кричала в ответ. Она молчала, стоя у окна, и глядела на дождь, а ее плечи были неестественно напряжены. Потом она молча взяла сумку и вышла из дома. Навсегда. Врач в больнице, пахнущий алкоголем и усталостью, обыденно произнес: «ДТП. Быстро. Без мучений».

Все эти месяцы он мучился, перебирая каждый ее жест, каждое слово, каждый взгляд. А теперь ему предлагали покой. Вечный, безмятежный, мертвый покой.

– Ставлю, – прошептал он, и это слово прозвучало как захлопывающаяся книга его жизни.

Крупье практически церемонно перевернул верхнюю карту в колоде. На ней не было ни изображения, ни рисунка, ни надписи. Был лишь ровный, абсолютно однородный, безразличный серый цвет. Цвет забытья.

– Поздравляю, – сказал он спокойно. – Вы выиграли.

Леонид не понял, что именно. Он просто… выдохнул. Инерция жизни, привычка существования протащила его тело к выходу. Он толкнул тяжелую бархатную дверь и вышел на улицу.

Дождь, все тот же бесконечный дождь, все так же моросил, стирая границы между небом и землей. Он дошел до своей привычной скамейки у канала и сел, положив руки на колени. Внутри не было ничего. Ни горького удовлетворения, ни едкой вины, ни знакомой, грызущей тоски. Лишь знакомое ледяное ничто, будто он проглотил ту самую гирю, и она застряла где-то посередине, не причиняя больше ни малейшей боли, просто занимая место.

Он увидел свое отражение в