Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников Страница 16

(Из «Поэмы Конца», 1924)

«Поэма Конца» вообще устроена таким образом, что все начинает там работать на настоящую честность. Бо́льшая часть поэмы построена как диалог. То есть реплики в диалоге следуют одна за другой, и уже невозможно определить, кто говорит — мужчина или женщина. Хотя, конечно, эта оппозиция Цветаевой: мужчина — не герой, который ищет легких путей (читай, обыденных) в любви, и женщина, которая строит дом на горе (читай, в своем сердце), — сохраняется. Но этот сплавленный сгусток любовного прощального разговора, разбитый на реплики, иногда дает удивительный эффект: мы действительно слышим две реальные правды, и никому авторским своеволием не дается фора. То есть мы оказываемся в эпицентре настоящего любовного поединка, который никто не выиграет. И мир в поэме становится похожим на правду. А правда в поддавки не играет.

                     ..Движение губ ловлю.

                      И знаю — не скажет первым.

                      — Не любите? — Нет, люблю.

                      — Не любите! — Но истерзан,

                      Но выпит, но изведен.

                      (Орлом озирая местность):

                      — Помилуйте, это — дом?

                      — Дом в сердце моем. — Словесность!

                      Любовь — это плоть и кровь.

                      Цвет, собственной кровью полит.

                      Вы думаете, любовь —

                      Беседовать через столик?

                      Часочек — и по домам?

                      Как те господа и дамы?

                      Любовь, это значит…

                       — Храм?

                      Дитя, замените шрамом

                      На шраме! — Под взглядом слуг

                      И бражников? (Я, без звука:

                      «Любовь — это значит лук

                      Натянутый — лук: разлука».)

                      — Любовь, это значит — связь.

                      Всё врозь у нас: рты и жизни.

                      (Просила ж тебя: не сглазь!

                      В тот час, в сокровенный, ближний,

                      Тот час на верху горы

                      И страсти. Memento — паром:

                      Любовь — это все дары

                      В костер, — и всегда — задаром!)

                      Рта раковинная щель

                      Бледна. Не усмешка — опись.

                      — И прежде всего одна

                      Постель.

                       — Вы хотели пропасть

                      Сказать? — Барабанный бой

                      Перстов. — Не горами двигать!

                      Любовь, это значит…

                       — Мой.

                      Я вас понимаю. Вывод?

Самое интересное, что в «Поэме Конца» нет места тому, что через некоторое время опять повторится в жизни Цветаевой (а подобные ситуации у нее повторялись с завидным постоянством): имеются в виду ее эпистолярные отношения со Штейгером. Вместо Штейгера можно было поставить любое имя. Как и большинству мужчин, в которых она была влюблена, она тоже написала туберкулезному юноше пространные письма и целый цикл стихов (в случае Штейгера это «Стихи к сироте»). Невнимание к людям и, по большому счету, не-любовь к источнику любовной горячки всегда заставляла Цветаеву все об адресате придумывать, обрушивая на него шквал высоких и поэтически усложненных признаний. Любому реальному человеку через некоторое время это становилось неприятно. А кому понравится, когда с тобой разговаривают как с тряпичной куклой, пусть даже эти тряпки на самом деле атлас и парча, расшитые настоящим золотом?

В этом смысле поведение таких людей, как Цветаева, очень напоминает поведение маньяков: ведь маньяк на самом деле любит свою жертву. Только если она не соответствует его представлениям о покорности, об ожиданиях его, мечтах о дальнейшей жизни, то тогда он отрывает и ручки и ножки у этого бедного адресата или делает еще какую-нибудь «операцию». Ведь он его на самом деле «любил».

Точно так же поступает и Цветаева.

Однако Штейгер (поэтому в пример тут и приведен именно он) все-таки ей отвечает, причем уважительно:

…В первом же моем письме на шестнадцати страницах — постарался Вам сказать о себе все, ничем не приукрашивая, чтоб Вы сразу знали, с кем имеете дело, и чтобы Вас избавить от иллюзии и в будущем — от боли, —

пишет Штейгер Цветаевой после того, как та обрушила на него лавину своего презрения, осознав с запозданием, что ему нужно совсем другое, а не то, что она за него придумала.

…В моих письмах Вы читали лишь то, что хотели читать. Вы так сильны и богаты, что людей, которых Вы встречаете, Вы пересоздаете для себя по-своему, а когда их подлинное, настоящее прорывается, — Вы поражаетесь ничтожеству тех, на ком только что лежал Ваш отблеск, — потому что больше он на них не лежит.

Нельзя не восхититься достойной интонацией Штейгера, но дела это не меняет. И хотя понятно, что эгоцентризм поэта — это необходимая ситуация, в которой могут рождаться стихи (а что было в реальности, как почва для их создания, это не наше дело), но вся проблема в том, что в каких-то стихах Цветаевой этот гумус, на котором стихи росли, прорывается в сами стихи, все собой заполняя, а в каких-то — остается там, где ему и положено быть, — внизу.

И если в достаточном количестве стихотворений мы становимся свидетелями того, что преображение все-таки не состоялось, то, к счастью, «Поэма Конца» — абсолютный шедевр Цветаевой. Как сказал про него Борис Пастернак: «Мглистый кусок ночной Праги», который он носил в кармане весь 1926 год. И который носим теперь мы.

                     ..Последний гвоздь

                      Вбит. Винт, ибо гроб свинцовый.

                      — Последнейшая из просьб.

                      — Прошу. — Никогда ни слова

                      О нас… никому из… ну…

                      Последующих. (С носилок

                      Так раненые — в весну!)

                      — О том же и вас просила б.

                      Колечко на память дать?

                      — Нет. — Взгляд, широко́-разверстый,

                      Отсутствует. (Как печать

                      На сердце твое, как перстень

                      На руку твою… Без сцен!

                      Съем.) Вкрадчивое и тише:

                      — Но книгу тебе? — Как всем?

                      — Нет, вовсе их не пишите.

                      Книг…

Это очень честная история. И даже последняя фраза из этого фрагмента («Нет, вовсе их не пишите. Книг») — как раз высокая самоирония Цветаевой, пусть и отданная в реплики другому человеку.

Та же самая честность есть и в стихотворении без названия, по первой строчке: «В мыслях об ином, инаком…» Оно короткое. И как бы продолжающее тему из стихотворения «Сад», в котором поэт просит дать ему для покоя единственного, чего он хочет: сад и только. И даже Того,