Прозрачные горы - Виталий Владимирович Пуханов Страница 18

                        они тоже ненавидели поэзию,

Это чувство роднило и сближало их

                        с поэтами Серебряного века.

Традицию ненависти к поэзии

                  лучшие поэты сумели сохранить

И пронесли до наших дней,

Передавая, как священную тайну, из поколения в поколение,

Задыхаясь в атмосфере гонений и презрения,

В отсутствии общественного признания

                  и материального поощрения.

Но сегодня их именами названы библиотеки,

                        скверы, сельские школы,

Лучшие ученики с выражением читают наизусть стихи

                        поэтов Серебряного века.

Юные сердца наполняются до краёв

                        отвращением и тошнотной,

Как и было завещано, всё в точности сбылось.

«Ты в пространстве кормления нежных тварей…»

Ты в пространстве кормления нежных тварей,

Слизывающих мясо до костей.

Жидких беззубых существ, живущих внутри

            шарообразного непробиваемого панциря,

Говорящих: «Извините», «Позвольте с вами не согласиться».

Ступай осторожно, ты в зоне кормления.

Стальное лизало пройдет по коже тысячи раз туда и обратно,

Не остановится, пока кости твои не заблестят под лаком

                  ядовитой слюны.

Процедура превращения тебя в ничто будет

                  подробно описана.

Из кожи, мяса, крови и лимфы твоей

Будут созданы бумага, чернила и клей,

Тело твоё превратится в текст,

            созданный в пространстве кормления,

В процессе кормления нежных тварей.

«Поэзию не любят, но кому-то всё ещё нравятся поэты…»

Поэзию не любят, но кому-то всё ещё нравятся поэты.

Поэты бывают такие забавные.

Спросишь: какой поэт тебе нравится?

Вон тот вроде ничего, – ответят.

Да, этот, точно, этот! – ответят утвердительно.

Мне нравятся, – скажут мечтательно, – лицо поэта и одежда,

И походка, и голос, и цвет глаз,

И улыбка, да, улыбка.

И руки, да, особенно его руки.

Где я могу познакомиться со стихами этого поэта?

«Юрий Гагарин не разбился насмерть в том роковом полёте…»

Юрий Гагарин не разбился насмерть в том роковом полёте,

А превратился в крокодила Гену.

Так сильно изуродовано было лицо,

            обгорела и заново наросла крокодиловая кожа.

Но кто близко знал и по-настоящему любил Юру,

Без труда узнали гагаринскую улыбку,

                        прямой и чистый взгляд.

Их не утаил зелёный крокодиловый череп.

Всё, что не достроил Юра, достроил Гена,

Учил и воспитывал, всегда был рядом.

Мы не знаем, что такое бессмертие и как оно воплощается,

Нам ещё немало предстоит понять и преодолеть.

«Ты просто не видел обнажённой старуху Шапокляк…»

Ты просто не видел обнажённой старуху Шапокляк:

Хрупкий силуэт курсистки.

Шапокляк она по мужу,

            русскому офицеру французской фамилии.

Его расстреляли большевики примерно тогда же,

                  когда и поэта Николая Гумилёва.

Вдовой Шапокляк стала в двадцать один год,

            а старухой её начали звать в тридцать.

Больше Шапокляк замуж не выходила.

Носила подчёркнуто строгие костюмы

                  и шляпки с изящной выдумкой.

Даже создатели кукольного мультфильма

                  про крокодила Гену и Чебурашку

Не пошли против истины

И сообщили кукле женственную фигуру.

Зачем так было делать в детской анимационной картине,

Где красота и добро – это Гена и Чебурашка,

А уродство и зло – стройная и бодрая старушка,

До конца непонятно.

Запечатанная в узкие блузки,

Шапокляк хранила одну из великих тайн природы:

Женщина прекрасна в любом возрасте.

А лицо не имеет значения.

Не имеет значения, какое у человека лицо.

У прожившего долгую жизнь человека

                        лицо напоминает разбитое зеркало.

Каким могло быть лицо у Шапокляк,

                  видевшей революцию, Гражданскую войну,

репрессии, эвакуацию, послевоенную разруху?

На старости лет она разговаривала с крокодилом

                        и каким-то зверем из ада,

Выдающим себя за милого ребёнка.

«Все хотят писать хорошие стихи…»

Все хотят писать хорошие стихи,

Никто не хочет писать плохие.

Бедные плохие стихи,

Я буду вас писать, не оставлю

Во мраке безмолвия.

Вместе мы соберём урожай

Презрения и недоумения,

Но будем живы.

«Поэзия мешала ему говорить…»

Поэзия мешала ему говорить.

Забивала рот рифмой, уводила тропами,

Ослепляла образами, усыпляла метафорами.

Он перебрал фасоль и горох рифмы,

Сносил железные сапоги всех размеров,

Ухаживал за могилами классиков,

Переводил поляков,

Семь лет отслужил в теле мартышки

В отделе поэзии солидного журнала

И был отпущен на свободу в пустыню речи

Разговаривать со своим молчанием.

«Наши пути с С пересеклись однажды…»

Наши пути с С пересеклись однажды,

Тогда он ещё не был настолько С, но уже пробивался

            в геополитические архитекторы.

Я торговал книгами на ярмарке,

            С подошёл и стал интересоваться,

Мы разговаривали минут пять.

Я мог убить его тогда и убил бы,

            если бы был настоящим поэтом.

Пусть под руками были одни только книги, убил бы книгой.

И уже потянулся за книгой потолще и стал замахиваться,

Но Господь схватил мою руку и сказал:

                  мне не нужна эта жертва.

«Как же так, Господи, из-за него погибнут

            тысячи и тысячи неповинных!»

«Они погибнут из-за меня, – отвечал Господь.

      – Он – жалкое орудие, книга в моей руке».

И я смиренно опустил книгу и дал С свободно уйти.

Но будь я настоящим поэтом, не послушал бы Господа,

А я – жалкий человек, пишущий стихи.

«Презентацию последней книжки…»

Презентацию последней книжки

Он провёл с расстёгнутой ширинкой.

Читал превосходно, тонкий лирик, мастер.

А я запомнил лишь расстёгнутую ширинку,

Шевелящуюся в такт речи.

Вскоре поэт вышел из окна

И лёг в постель на пятнадцать лет.

Поэт тихо