В остальное время - Сергей Викторович Штерн Страница 18

возвращением

к матери, как

знали еще шумеры.

Дверь распахнутая темницы должника.

«Ни со рвом, ни…»

Ни со рвом, ни

с валом, ни с крепостью ничего

не случится,

напрасно

стража простаивает, вглядываясь

до боли в темень

и сжимая

ружья руками окоченевшими –

впустую страха

усилия,

враг раздумал сражаться, и

ночь слепая

бесплодна.

Боже, столько времени и сил,

ради чего? Дурацкая

крепость,

дурацкий вал, и этот ров,

сложно представить

себе что-нибудь

глупее. Я провел жизнь в защите,

плюнув на

остальное. Кто

теперь отыщет в бурьяне

и крапиве пыльной мою могилу?

Спустя три года

Плед красный

так в чистку и не попал, три

года прячется

в районе

стереосистемы, картины так

и не развешаны,

«танцовщицы»

вообще в полиэтилене стоят,

лампочки так

и не вкручены

в санузле, со света нужно дать

глазам привыкнуть,

стоя перед

унитазом. Как был разведен, так

разведен и остался,

только

дольше на три года, и женщины

постоянной так и

не появилось, но

я не виноват – плед, картины,

лампочка, бывшая,

будущая – сами по себе,

а я – сам по себе. А три этих года –

они вообще даже не заходили.

«Хвастался…»

Хвастался,

что умирает, пока ее

не встретил,

а как встретил –

перестал хвастаться,

но было поздно –

умирать

начал на самом деле.

Пока ее

не встретил,

думал, что жил, а как

встретил – перестал

думать, но

было поздно – начал

жить на самом деле.

«Дверь хлопнула. Остался у окна…»

Дверь хлопнула. Остался у окна

и нет любимой.

Весна-медвежатник вскрыла памяти сейф

и нет прошлого.

Сомкнутые ряды повторили старую бойню

и нет истории.

Выпил кофе. Добавил коньяка

и нет похмелья.

Родился ребенок. Вырос ребенок.

И нет смерти.

«Паспорт ни о чем не говорит…»

Паспорт ни о чем не говорит –

сказал пограничник –

можете предъявить что-нибудь еще?

Конечно, я растерялся,

у меня никогда не спрашивали ничего,

кроме паспорта.

Телефон не подойдет –

спросил я – там все мои контакты?

Контакты многое скажут о человеке.

Сноски

1

«5000 лет долга». Давид Гербер.