Бриллианты в мраморе - Анна Милова Страница 14

щедрое содержание от мужчин, молодой особой лёгкого нрава. Было установлено, что Никола тратит на неё крупные суммы денег, регулярно оплачивает счета дорогих магазинов. Он начал выводить её в лучшее общество, где она и была замечена с похищенными бриллиантами в украшении. Оставалось лишь уточнить их происхождение. Ну а далее в «коварную» игру вступил, сумевший войти в доверие к авантюристке, близкий приятель Николы, преданный государю гвардеец, молодой князь Георгий Голицын. До поры до времени он и играл роль её обожателя.

На допросе Фанни Лир призналась, что великий князь действительно подарил ей крупные бриллиантовые серьги в золотой оправе, напоминающей цифру восемь, и сообщил ей, что их по его заказу сделал знакомый ювелир. В свою очередь сам Никола заявил Трепову, что совершил преступление в каком- то помутнении рассудка и теперь ничего не может объяснить.

Таким образом судьбу всех фигурантов этого дела будет решать сам государь. Конечно же, благородный и мягкий Саша уступит отчаянью матери, но трудность здесь в том, что с недавних пор ему часто нездоровится и всё управление делами энергично забрал в свои руки его наследник. Как бы то ни было, защитить сына — её материнский долг.

К утру Санни уже собралась в дорогу — её племянник, молодой цесаревич Александр Александрович с давних пор жил со своей семьёй в Аничковом дворце.

— Возмутительный случай! — кричал он ей, уже весь пунцовый от гнева. — Ваш родной сынок, тётушка Санни, влез в Вашу же спальню, «как тать в нощи» и украл у собственной матери драгоценности и откуда? Со святого образа, со свадебного подарка его же деда. Да о чём Вы меня просите? — Он постучал своим огромным кулаком себе по лбу. — И Вы ещё пришли ко мне просить государя помиловать его!

Ей казалось, что его высокая, мощная фигура сейчас вырастет ещё больше и проломит стены кабинета, а два огромных, сжатых от злости кулака сомнут его дубовый, письменный стол, как щепку. Ей впервые сделалось страшно оставаться с ним наедине.

— А наш простой народ и даже аристократы ещё и сетуют, что мы плохо живём. Да разве же воры могут жить хорошо? Если люди даже благородного сословия ведут себя так недостойно.

— Как мать я, возможно, была слепа, но я люблю Николу больше всех моих детей. И прежде ничего дурного я в нём не замечала.

— Вы не любили его, а только баловали. Если б любили, то и спрашивали бы со всей родительской строгостью.

— Ваше высочество, но что же я могу теперь поделать? Если в чём и была моя вина, то я уже вдоволь наказана поведением моего сына. И как мать я его прощаю. Александр, прошу Вас, будьте милосердны хотя бы ко мне. У меня уже больное сердце. Ведь у Вас тоже растут сыновья.

— Не нужно говорить мне о моих сыновьях, тётушка. Хотя Ники и Жоржик те ещё оболтусы, но до такого не дойдут, — он поднялся из- за стола и, повернувшись к висевшим в красном уголке иконам, страстно перекрестился. — У них отец другой. Это всё дядя Костя виноват, его дурной пример — семью другую завёл и даже кучу детей в ней нажил. Вот до чего довёл либерализм. Вот они и выросли, дети реформ. Но я не таков, я вам всем не papan. Всё, хватит, забудьте о вольнице.

" А Вы не смеете говорить мне такое о моём муже', — громко, внутри себя закричала Санни ему в ответ. Но сейчас ради сына она должна вытерпеть все унижения.

— И я всегда говорила Косте то же самое — Россия ещё не готова к освобождению крестьян и конституции. Но он и слушать меня не хотел, уверял, что во всём поддержит брата — царя- освободителя. — жалко пыталась оправдаться она, хотя ни о чём подобном они с мужем почти и не говорили — он всегда избегал серьёзных разговоров, ему бы и в голову не пришло с ней советоваться. Может быть, ныне он и говорит о чём- то подобном со своей любимой балериной. Если бы Косте было нужно, она поддержала бы его в любых начинаниях. Если б только она была бы ему нужна…

— Сына вашего я помиловать не могу, это дело уже не семейной, а государственной важности. Да, вот что, забыл Вам сказать — от его проделок пострадали и мы с женой — именно после одного из визитов Николы к нам в дом с рукодельного столика Минни пропал её любимый золотой карандашик, который весь день до этого пролежал на своём месте. Мы, разумеется, и подумать на Николу не могли, но позже всё стало ясно.

— Александр, я уверена, что это недоразумение — карандаш Минни просто закатился под ковёр, а…

— И любезный сынок Ваш не соизволил даже ни в чём покаяться, — перебил он Санни. — Нет, тётушка, здесь я Вам не помощник. Могу Вам только посочувствовать. Мне Вас очень и очень жаль.

Александр поднялся из- за стола, давая понять, что аудиенция закончена.

«Бесчувственный, жестокий солдафон» — горько вздыхала она, садясь в свою карету. — «Никола, мальчик мой! Ну почему ты не сказал мне, что этой женщине нужны бриллианты? Тогда я отдала бы ей все свои драгоценности, лишь бы она была довольна, лишь бы ты был счастлив с ней.»

Свои бриллианты Санни теперь стала называть «слёзы Богородицы». Когда она уезжала из Германии, её мать говорила ей, что в России она обязательно будет счастлива, ведь там у неё будет всё, что пожелает душа. У неё всё было, только счастье длилось недолго. Всё оно обрушилось в этих прочных, каменных стенах, как карточный домик. Измену Кости ещё можно было терпеть и к этой боли она уже привыкла. Теперь ей нужно было привыкнуть к боли от предательства сына.

И за какие же грехи от её прежнего счастья остались одни руины?

Глава XIV

Лето 1918 года выдалось в Ташкенте необычно холодным, но в душе Николы как- будто даже потеплело. Октябрьскую революцию 1917 года он встретил с восторгом и надеждой на то, что новое большевистское правительство наконец- то оценит все его труды и идеи.

Подумать только! Наконец свершилось то, о чём он мечтал с юности — и в его России засияет царство свободы и сбросит с себя ненавистный царский гнёт. Гнёт, который объявил умалишённым подлецом и вором своего же преемника.

В одном из последних писем к нему Фанни клялась в любви и умоляла его её