Александр Невский и северные крестоносцы. Борьба за сферы влияния в Восточной Прибалтике XIII в. - Денис Григорьевич Хрусталёв Страница 6

объединений. Скорее всего, укрепления на месте старых латгальских поселков Герцике и Кукенойс возникли в середине XII в. при содействии русских властей. Однако само Полоцкое княжество переживало во второй половине XII – начале XIII в. кризис, вызванный как внутрикняжескими усобицами, так и внешним давлением усиливающейся Литвы. Полоцкие князья не располагали значительными материальными средствами для расширения своей власти, да и технологий других не знали. Их интересы ограничивались регулярным сбором дани и предоставлением военной помощи в случае необходимости. Русские правители часто демонстрировали плохое знание международной ситуации, допускали крупные стратегические ошибки и проявляли дипломатическую близорукость. Объяснения тому были, но их объем остается явно недостаточным для оправдания многочисленных примеров пассивности полоцких князей, приведшей их в короткие сроки в начале XIII в. к утрате своей зоны влияния в Прибалтике, а затем к потере большей части своих исконных земель.

§ 1.2. Полоцк и его власть в Прибалтике в XII – первой четверти XIII в.

В рассматриваемое нами время процесс обособления русских княжеств имел уже более чем двухвековую историю. Полоцк первым приобрел собственную династию из рода Рюриковичей. В начале XI в. Владимир Святой передал эту землю своему сыну Изяславу, за потомками которого утвердилось здесь наследственное владение. Уже в начале XII в. ливы, курши, земгалы и латгалы считались данниками Полоцка. Однако контроль над племенами Латгалии и Подвинья русские князья на рубеже XII–XIII вв. практически мирным путем уступили Ливонскому ордену и Рижскому епископу. К XIII в. княжество пришло сильно раздробленным и ослабленным. Давление Литвы периодически ставило Полоцкое княжество на грань выживания. К этому добавлялись непримиримые усобицы между родственными линиями (Витебской и Минской) княжеского дома. Примерно до начала 1180-х гг. в Полоцке правил Всеслав Василькович, представитель Витебской династии. Но затем его сменил князь Владимир, который, скорее всего, был сыном минского князя Володаря Глебовича[20].

В связи с тем, что полоцкое летописание не сохранилось, сведения о деятельности Владимира Полоцкого мы черпаем в основном из Хроники Ливонии Генриха Латвийского. Причем здесь они плотно переплетаются с этапами немецкой колонизации Прибалтики, ставшей для историков основным событием полоцкой истории рубежа XII–XIII вв., краеугольным ее камнем, заслонившим все иные подробности внутренней жизни. Впервые Владимир упоминается в хронике уже на первой странице при сообщении о прибытии в Ливонию первого немецкого христианского проповедника Мейнарда примерно весной 1184 г.:

«Так вот, получив позволение и, кроме того, дары от короля полоцкого Владимира (Woldemaro de Ploceke), которому ливы, еще остававшиеся язычниками, платили дань, упомянутый священник (Мейнард) смело приступил к Божьему делу, начав проповедовать ливам и построив церковь в деревне Икескола (Ykeskola)» [ГЛ. I, 3; МН 2002. С. 52].

Характерно, что появление Мейнарда фактически совпадает по времени с утверждением в Полоцке самого Владимира. Предоставление Мейнарду права свободно проповедовать в устье Даугавы стало одним из первых мероприятий князя. И хотя мы не располагаем какими-либо дополнительными аргументами, сам собой напрашивается вывод, что это не могло быть спонтанным, необдуманным решением. Скорее всего, привлекая и содействуя Мейнарду (рядовому (?) миссионеру были выданы даже некие «дары»), Владимир рассчитывал на укрепление собственной власти в регионе, на создание нового, зависимого лично от него территориального объединения, которое, в случае необходимости, можно было противопоставить своим противникам, пусть даже среди них окажутся полоцкий епископ и киевский митрополит. Нет никакого сомнения в том, что Владимир отдавал себе отчет в своих действиях, когда привлекал для проповеди в подвластных землях латинского священника, противопоставляя его Восточной церкви, со служителями которой, возможно, имел некоторые трения[21]. Следует также признать, что Мейнард на протяжении всей своей жизни никогда не вступал в какие-либо конфликты со своим светским сюзереном, полоцким князем.

В исследованиях, представляющих советскую историческую школу, часто намекали на то, что вся миссия Мейнарда в Прибалтике являлась заранее спланированным мероприятием, подготовленным «в канцелярии Бременского епископа» и, скорее всего, согласованным с Римским папой. Целью его было «крещение и подчинение земель по течению Западной Двины», а также дальнейшее расширение влияния Латинской церкви на Восток. Этой концепции противостоит западноевропейская (прежде всего, немецкая) традиция, чьим истоком служат средневековые хроники (Генриха Латвийского, Арнольда Любекского и др.), в которых Мейнард изображается в качестве одинокого святого-проповедника, пустившегося на старости лет в богоугодную авантюру, достойную восхищения и почитания. Согласно этой линии рассуждений, Мейнард неоднократно посещал берега Даугавы вместе с немецкими купцами, при которых исполнял функции священника и/или делопроизводителя. В ходе этих визитов он осознал необходимость христианской проповеди в тех краях, погрязших в язычестве, с которым позорно сосуществовал полоцкий князь-схизматик.

Сложно представить себе благочестивого Мейнарда коварным злоумышленником. Скорее всего, сам ход событий подталкивал его (в меньшей степени) и его последователей (по преимуществу) к обособлению от слабой и далекой русской власти, не способной достаточно весомо предъявить себя.

На Западе тогда права Полоцка на земли в устье Даугавы не вызывали сомнений: «русские, местные жители, немцы и, наконец, религиозно-политический центр тогдашнего западноевропейского мира (Рим) смотрели на эту землю как на часть „Руссии” (Teil von „Rußland”)», – писал историк Михаил фон Таубе [Taube 1935. S. 392]. Папа Римский Климент III, утверждая 1 октября 1188 г. организованную в 1186 г. архиепископом Бременским епархию Икскюль (Ikscolanensem Episcopatum), считал ее расположенной «в Руссии (in Ruthenia)» [LUB, I. № 10]. Папа Гонорий III в послании от 16 ноября 1224 г. обращался к ливонским епископам и их помощникам как к находящимся на Руси – «fideles per Russiam constituti» [LUB, I. № 66]. Даже папа Урбан IV (послание от 20 августа 1264 г.) считал, что Восточная Латгалия (Ostlettgallen) расположена в русских владениях (in regno Rusciae) [LUB, I. № 380]. Как справедливо отмечал С. А. Аннинский, «князья Полоцка были не только de facto давними властителями ливов, но и юридически признавались в этом качестве даже противниками и соперниками (немцами)» [ГЛ. С. 456].

С другой стороны, подобных прав в условиях бурного социального и экономического развития европейских государств XII–XIII в. было уже недостаточно. Признавая формально власть своего сюзерена (например, императора), вассал (например, некий саксонский барон) мог фактически находиться с ним в состоянии войны. И в этом для людей Средневековья не было противоречия. Само по себе вассальное право было прежде всего символом, для овеществления которого требовалось приложить усилия, доказать силой свои полномочия. В отношении Ливонии Полоцк располагал правом, но не имел средств его реализовать. Право на власть – не есть еще собственно власть, которую необходимо, заполучив, регулярно поддерживать и подкреплять.

До появления Мейнарда те вызовы, на которые отвечало русское правительство (полоцкий князь) в Ливонии, представляли архаичную закостенелую структуру, набор функций: сбор дани, борьба с грабежами, регулирование и вмешательство во внутренние усобицы племен, иногда суд и т. п. Немецкий проповедник взорвал эту идиллическую клиентелу, поставив во главу угла вопрос