Эльвира Барякина - Аргентинец Страница 63

Дверь с надписью «Учет иностранных граждан» раскрывалась раз в полчаса. На полу, вытянув ноги, сидели заросшие бородами военнопленные и несколько десятков китайцев, одетых в драные подпоясанные халаты.

— Вы откуда? — спросил Клим по-шанхайски.

Те в изумлении уставились на него: видно, никогда не встречали белого, который знает китайские диалекты. Большегубый лохматый парень вскочил, поклонился:

— Меня зовут Хэ, моя мать из провинции Цзянсу. А остальные не говорят по-шанхайски, они с севера.

Худо-бедно объяснились. Два года назад китайцы приехали на строительство Мурманской железной дороги: в России не хватало рабочих, и русские купцы, осевшие в Китае, прислали артели босяков, собранных по деревням. После большевистского переворота китайцам перестали платить и они перебрались в Петроград.

Из двери «Учет иностранных граждан» вышел узкоплечий, очень худой молодой человек, похожий на цыганенка. Он посмотрел на притихшую очередь, потоптался на месте:

— Угнетенные трудящиеся Китая, прошу следовать за мной!

Он подошел к одному из китайцев, хотел взять его за руку, но тот в испуге отпрянул.

— Он хочет, чтобы вы пошли с ним, — перевел Клим.

— Вы понимаете по-ихнему? — воскликнул цыганенок. — Слушайте, вы мне нужны!

— У меня очередь в кабинет…

— Я вам все устрою без очереди. Хлеба дам буханку — хотите? И сала, и чая… — Он протянул Климу тощую волосатую лапку: — Я Леша Пухов, мне поручено создать пролетарский отряд из лиц желтой расы.

2

Пухов привел смущенных китайцев в огромный зал с хрустальными люстрами.

— Попросите их усаживаться поудобнее, — сказал он Климу. — Сейчас у нас будет митинг, а потом перейдем к организационной части. — Он достал из кармана бумагу и принялся читать: — Революционные братья китайцы! Кто за освобождение порабощенных, кто за защиту власти рабочих и крестьян — иди к нам, в ряды Красной армии, в ее китайский батальон!

Клим понятия не имел, как по-шанхайски будет «товарищ», «порабощенный» и уж тем более «батальон», и пересказывал общий смысл: Леша Пухов даст китайцам еды и денег, если они будут делать то, что он скажет. Хэ переводил дальше на какой-то северный диалект.

— Революция творит чудеса! — распалялся Леша. — Под желтой кожей течет красная кровь, в желтой груди бьется мужественное сердце в один такт с мировым пролетариатом! Прошу всех записываться в отряд: подходить по одному и заполнять анкету…

— Вы что, думаете, они грамотные? — усмехнулся Клим.

— Тогда пусть они вам диктуют, а вы пишите сразу по-русски. Знаете, я совсем забыл: у нас же подсолнечное масло есть. Я вам дам еще и масла.

Клим записывал истории из китайской жизни:

Янь Дэхай, кажется, тридцать лет, но он не уверен. Родился в провинции Гирин, родители рано умерли. Пас коров и лошадей. Поехал по сговору с односельчанами в Россию строить железную дорогу. В Петрограде с марта 1918 года, зарабатывал на жизнь изготовлением бумажных занавесок.

— Если в большом листе пробить дырки, то получается узор, — пояснил Янь Дэхай. — Бедным русским женщинам не купить настоящие тюлевые занавески, а бумажные — почти такие же красивые. Только они желтеют быстро и их не постираешь.

Ля Цзехен, двадцать семь лет. Родился в провинции Шаньдун. Работал на немецких угольных шахтах, потом завербовался к русским. Подрядчик прислал солдат, которые прикладами и пинками объясняли, что надо делать. Кормили черным хлебом. От такой жизни Ля Цзехен сбежал и устроился на резиновую фабрику «Треугольник» в Петрограде. Но там удалось поработать всего три месяца: фабричный комитет денег не выдавал, так что ходить в цех не имело смысла…

Распустив китайцев по домам, Леша Пухов долго читал биографии своих будущих бойцов.

— Вот подлая жизнь! — в сердцах воскликнул он. — И ведь какой эксплуатации их подвергали! Там, где русский получал три рубля в день, китайцам давали полтора. Никакой судебной защиты, за протесты тут же увольняли… И куда китаец пойдет жаловаться?

Клим кивал и напряженно поглядывал за окно. Двадцать четыре часа с момента аннулирования визы прошло, в отдел по учету иностранцев он не попал и теперь подлежал немедленному аресту.

— У нас по статистике около четырех миллионов иностранных граждан, — болтал Леша Пухов. — Половина из них — военнопленные, а остальные — переселенцы и отходники чуть ли не со всего света. Все они люди труда и уже организованы в коммуны благодаря своим национальным корням. Из них получаются самые надежные пролетарские бойцы: в ноябре мы создали финский отряд Красной гвардии, латышские стрелки — отличные помощники ЧК.

— Я наслышан, — невесело усмехнулся Клим.

— Вот видите! — воскликнул Леша. — Теперь нам надо сделать военную часть из китайцев. Их в Петрограде не меньше пяти тысяч, живут они в полуразвалившихся бараках, в невообразимой грязи и скученности; почти никто не имеет официальной работы. В милицию уже поступали заявления о разбойных нападениях и изнасилованиях. У них на барак в пятьсот человек приходится девять общих женщин — представляете? А китайцы ж все молодые, им всем надо… ну, сами понимаете… Но если у человека нет денег не то что жениться, а даже в кино девушку сводить, что ему остается?

— Все правильно: изнасиловать кого-нибудь. — Клим поднялся. — Извините, но мне надо идти.

— Ах да! — спохватился Леша. — Я сейчас расплачусь с вами.

Он отвел Клима в кабинет, чуть ли не доверху заставленный ящиками с маркировкой «Красный Крест».

— Провизию приходится на рабочем месте хранить, — пояснил Леша. — Это паек для наших китайцев. Видите, все уже готово: завтра приступим к обучению. А зачем вы в очереди стояли? Вам документы требуются?

Клим описал ему свое положение.

— Ну что за ерунда! — воскликнул Пухов. — С какой это радости ЧК аннулирует вашу визу? Это вообще не их дело, а Наркомата по иностранным делам. Я отведу вас к товарищу Залкинду, он сейчас все организует.

— А если он не согласится помочь мне?

— Согласится. Если надо, то курьера и в Смольный, и на Гороховую отправим. Вы должны остаться в Петрограде, а то как я завтра буду с моими китайцами говорить?

У Клима забилось сердце.

— А вы можете вызвать сюда мою невесту? Ей местные власти запретили выезжать из Нижнего Новгорода.

Пухов скривился:

— Э-э… Понимаете, в провинции губисполкомы творят все что им заблагорассудится, и у нас пока нет возможности приструнить их.

— Я бы мог сам съездить в Нижний.

Пухов замотал головой: