На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов Страница 13

Наконец, решил: завтра возьмёт с собой ручку, бумагу и по дороге на работу запишет. Запишет, позвонит, и – вот она, новая жизнь! Всё будет по-другому. Языки умолкнут, знание упразднится, погаснет солнце и океаны превратятся в ледышку, а они с Анжелой будут сидеть на кухне, чистить апельсин и выдыхать друг для друга тёплое счастье.

* * *

В сентябре люди ещё живут остатками лета, поэтому работы в гардеробе мало – так, несколько лёгких курток. Архип листал журнал, томился; голова его, затуманенная тяжкой дрёмой, падала на сложенные на столе руки. Желавшие получить сданную одежду нервно стучали номерком по гардеробной стойке – Архип вскидывался, поводя вокруг сонными глазами, не понимал, где он и зачем.

Чтобы как-то занять себя и не спать, шуршал конфетным фантиком и откусывал по крошке от шоколадного трюфеля – тот был небольшой, а хотелось, чтобы хватило надолго. Конфетой его время от времени угощала та самая великодушная преподавательница, у которой он когда-то учился живописи, отправляя фрукты в космос. С годами она не растеряла великодушия, но стала изрядной сплетницей и не упускала случая почесать языком, хотя при этом и отличалась чрезвычайной рассеянностью. Так, встретив однажды у гардероба преподавательницу Михееву, она, забывшись, среди прочего сообщила ей:

– А знаешь ли ты, милочка, что у Михеевой новый любовник – отец Анжелочки, которая ходит к ней в студию в зелёных гетрах!

Тогда между дамами произошёл конфуз. Но тихий, сдержанный – культурные же люди.

Уходя с работы, Архип посмотрел в большое зеркало на стене, расправил вялые плечи, втянул живот и пригладил жидкие волосы: выглядел он прекрасно – загляденье, а не гардеробщик. Жаль, не взял с собой свежий носовой платок. Зато подстриг ногти.

Оставив прежнюю неторопливость, теперь он спешил к метро. Ведь ему надо звонить Анжеле, которая его обязательно пригласит в гости. Как не пригласить? Он учился живописи, он знает, когда фруктам на бумаге тесно, а когда нет. И она тоже училась… Но это было давно, а теперь она устаёт и скучает, и поэтому рисует на асфальте объявления – разыскивает его, Архипа, скромного, душевного и отзывчивого, с тонким художественным вкусом…

По пути ему встретилось много красных машин – весь Средний проспект Васильевского острова был забит ими, и что-то горело там, в направлении Гавани, – значит, всё будет хорошо, его ждёт удача, Анжела ждёт его. Надо только позвонить. И обязательно купить цветы – какие-нибудь яркие и радостные.

* * *

От станции метро «Академическая» он позвонил, неуклюже тыча толстым пальцем в цифры.

– Анжела? Я по объявлению…

Да, это была Анжела, и, кажется, она с двух слов поняла, что звонит именно он, тот, кого она ждёт, – скромный, душевный и отзывчивый.

– Договорились, малыш. Ты скоро? Адрес запиши.

Благо, у Архипа были листок бумаги и ручка, которые он захватил с собой утром, – без них всё тут же вылетело бы из головы, так волновался. Записал адрес рядом с телефоном.

Малыш – как это хорошо, как сладко и тепло звучало… От этих её слов Архипа охватил блаженный трепет, и возбуждающей волной растеклось ликование в груди… Он так долго был один… Но теперь всё изменится, теперь – новая жизнь, где им обоим будет дарован покой и отдых.

Как славно – наверное, это запертый на Васильевском отец и мама на небе молятся за него и вымаливают ему счастье. Ведь он – заслужил. Он вёл себя хорошо – не крал, не мучил животных, даже кота Люси со свирепым лицом, не позорил язык бранью и проклятьями… Да, он достоин, он заслужил свою корочку счастья, – иначе за что ему эта награда?

Тут же, возле «Академической», Архип купил цветы – красную, белую и жёлтую розы. Подумал: может быть, ещё и апельсины? Но апельсины нигде поблизости не продавали.

Идти было недалеко – на улицу Вавиловых. Шагал быстрее обычного, дышал часто, торопливо, но не замечал этого.

Архип был словно мотылёк. Он совершил метаморфоз и вышел из куколки с единственной целью – найти желанную и сплясать с ней венчающий его судьбу танец. Да, толстый нелепый Архип с маленькими глазками и одутловатым лицом чувствовал себя мотыльком. Он порхал. Он трепетал. Да и Анжела, наверное, тоже, ожидая его, волнуется, ставит чайник, смахивает крошки со стола, поправляет причёску, смотрит – не разбросана ли где неряшливо одежда…

Возле нужного подъезда Архип оглядел себя – прилично ли смотрится его полосатая, точно зебра (если бы та была красно-чёрной), футболка и оранжевые брюки. Он хотел выглядеть уверенным и спокойным. Сорвал травинку на газоне и сунул в рот – ему подумалось, что с соломинкой во рту вид его станет беззаботнее, как будто ему неизвестны ни сомнения, ни тревоги.

Набрав на домофоне номер квартиры, услышал в посвистывающем динамике: «Анжела ждёт. На лифте – четвёртый этаж».

Ну, вот и всё. Случилось.

Как недавно в гардеробе перед зеркалом, Архип расправил плечи и втянул живот.

Теперь всё переменится. Теперь всё будет по-другому.

* * *

Поздний вечер. Дом светится и слепо зияет чередующимися шашечками окон – жёлтые, чёрные, белые, фиолетовые от фитолампы. Возле подъезда курят двое – участковый и сержант-ППСник. Выбравшись из служебного УАЗа, к ним направляется капитан Адамцев из следственного отдела.

– Привет, Семёнов, – приветствует участкового Адамцев и жмёт ему руку. – Всё по притонам шлёндраешь? Шучу. Ну, что тут у тебя?

– Труп. Ночная бабочка. И на дому работала, и по вызову.

– Криминальный?

– Дальше некуда.

– А злодей?

– Задержали. Прямо на квартире. Дебил какой-то. Он её кухонным ножом… Будто на скотобойне. Визгу было – весь дом на уши встал.

– А почему не сбежал?

– Так говорю же – дебил. Спрашиваю: зачем ты её распотрошил? А он сопли жуёт. Зачем, спрашиваю, распотрошил? Сидит на стуле, раскачивается, как хасид. Зачем, спрашиваю… А он, прикинь, Царство Божие, говорит, искал, которое внутри нас.

Адамцев чешет затылок.

– Действительно, дебил.

– А я про что.

– Обходи лошадь спереди, быка сзади, а дураков – со всех боков, – возносит палец к небу Адамцев. – Бабочка твоя, видать, не знала. Эксперты на месте?

– Только приехали.

– Ну, пойдём, покажешь свою скотобойню.

На город опускается ночь. Цветных шашечек окон становится меньше, зияющих тьмой –