Пришедшие с мечом - Екатерина Владимировна Глаголева Страница 28

Зайончеку оцарапало пулей левый бок. Среди штабных офицеров не осталось ни одного, кто не был бы ранен или хотя бы контужен. Генерал Фишер, сидевший верхом рядом с Понятовским, схватился левой рукой за правое предплечье; его пальцы окрасились кровью, вечно небритое худое лицо с большим носом исказилось от боли.

– Ступайте осмотрите рану, генерал, – сказал ему князь Юзеф. – Ее нужно перевязать.

– Ничего, я еще могу держаться в седл…

Вторая пуля ударила Фишера в лоб.

…Где Дохтуров? Вместо 6-го корпуса слева зашел неприятель и ударил Беннигсену во фланг. Пехоту приняли в штыки, она бросилась к оврагу; была бы здесь кавалерия – ни один бы не ушел! И в центре тоже никакого движения! Потеряв терпение, Беннигсен сам поскакал к Остерману-Толстому.

Ядра летали над головой, гранаты оглушительно взрывались. Крик боли соседа справа слился с предсмертным ржанием, и тотчас Беннигсена сильно ударило в правое колено, он побледнел и закусил губу. У человека, придавленного убитой лошадью, хлестала кровь из правой ноги. «А, это аудитор!» – сообщали друг другу офицеры и проезжали дальше, чтобы не отстать от Беннигсена. Говорили же этому Бестужеву, чтобы оставался в тылу, – нет, любопытно было посмотреть сражение! Прапорщик-ординарец ехал вместе со всеми, но чувствовал, что так нехорошо. Решившись, он подскакал к ближайшим казакам:

– Братцы, там под лошадью раненый офицер, отвезите его в Леташевку! – и помчался догонять генерала.

Беннигсен лишился дара речи, когда Остерман-Толстой показал ему записку от Кутузова: оставаться на месте и ждать новых приказаний. План был превосходен, и вот теперь он провалился, потому что центр не сдвинулся ни на шаг, – от мешка осталась только веревка!

– Я-то надеялся, что, по крайней мере, храбрый Милорадович исполнит задачу, – с горечью произнес Леонтий Леонтьевич.

Все молчали. Подождав немного и видя, что никто из старших по званию не пытается заговорить, поручик Граббе подъехал ближе и сообщил, что генерал Милорадович, без сомнения, исполнил бы ее, но он отозван в ставку, войска остались без начальника и без приказаний. Беннигсен поднял глаза к небу. Ставка – за десять верст отсюда!..

– У вас только на языке атаковать, а вы не видите, что мы еще не созрели для сложных движений и маневров! – сварливым тоном говорил Кутузов Милорадовичу, просившему скомандовать наступление и поддержать правый фланг.

Ермолов тоже доказывал необходимость фронтальной атаки. Фельдмаршал помахал пальцем у него перед носом.

– Вы то и дело повторяете: пойдем в атаку! Пойдем в атаку! Вы думаете этим заслужить популярность, а сами не понимаете, что мы не умеем маневрировать! Сегодняшний день доказал это, я сожалею, что послушал генерала Беннигсена. Езжайте к войскам и оставайтесь при них.

…Собрав остатки своих войск на правом берегу Чернишни, Мюрат выстраивал их под прямым углом у Калужской дороги. Как раз когда Коновницын со свитой подъехал к колонне Орлова-Денисова, кирасиры пошли в атаку, смяв казаков. Вперед! Офицеры обнажили шпаги и бросились на неприятеля вместе с казаками. Скача верхом, рубясь и уворачиваясь, Коновницын чувствовал, как волна жаркой радости несет его на своем гребне, отводя опасность и подсказывая, что делать. Он вновь был в своей стихии, пороховой дым казался ему глотком чистого воздуха после затхлой плесени бумаг и интриг; его с трудом удержали, когда кирасиры поворотили коней.

Казаки устремились в преследование, но при их приближении кирасиры разворачивались и смыкали ряды, отражая атаку без единого выстрела – одной лишь своей неустрашимостью и строгим порядком. В лесу, однако, им пришлось разомкнуть строй; непробиваемая стена распалась на кирпичики, сделавшись легкой добычей. Сотник Карпов рубился с истекавшим кровью младшим лейтенантом, прижимавшим к себе орла 1-го кирасирского полка; орла у него вырвали, отрубив саблей пальцы.

Артиллерийский подпоручик Безобразов, бессменный ординарец Кутузова, не вернулся из атаки, его нигде не могли найти. Коновницын вновь послал искать его, потом не выдержал и поехал сам. Вскрикнув, спрыгнул с коня и наклонился над распростертым телом, с которого уже успели содрать всю одежду, включая исподнее. Безобразов еще дышал, но был сплошь истыкан казацкими пиками, – ах, зачем он надел в сражение французскую шинель! Его мать будет убита горем: единственный сын…

Казаки собирались переходить Чернишню, преследуя неприятеля.

– Поедем к фельдмаршалу поздравить его с победой, – сказал Коновницын своим офицерам.

Захваченные у французов зарядные ящики было не на чем везти; их сложили в кучу и подожгли.

Молодой драгун бросился наперерез казацкому коню, махая рукой.

– Господин казак! Убейте поляка; мне велено, да рука не подымается, – попросил он, указав на захваченного им пленного.

– Кого? Эту собаку заколоть? Сейчас.

Казак отъехал шагов на пятнадцать, приложился пикой, пустил коня. Поляк стоял не шевелясь, крепко расставив ноги и глядя в глаза своей смерти; подняв пику, казак проехал мимо.

– Навязался ты на мою голову! – в отчаянии крикнул драгун. – Ни дна тебе, ни покрышки! Возись теперь с тобой! Шагай уж! – и погнал пленного через лес в Тарутино.

…Две колонны вели огонь, целясь в свиту Коновницына.

– Это, должно быть, заплутавшие войска из корпуса графа Остермана, – сказал Петр Петрович адъютанту. – Поезжай к ним, скажи, чтоб не стреляли.

Подняв шпагу рукоятью вверх, поручик Михайловский поскакал – и натянул поводья на полпути: это поляки! Быстро поворотил коня, пришпорил, полетел назад. Пули жужжали мимо роем рассерженных шмелей, готовых вонзить в него свое жало; лошадь всхрапнула и стала припадать на одну ногу, – о нет! – он снова дал ей шпоры, нагнувшись к самой гриве. Слетела фуражка, сбитая пулей, брызнула кровь из пробитой насквозь правой руки, горячая струйка текла по щеке, дневной свет из сероватого сделался зеленым, рыжие деревья впереди закружились в хороводе, пропустив вперед конные фигуры…

– Спасите меня! – крикнул поручик, падая с седла.

Он очнулся на перевязочном пункте, куда его доставили драгунский капитан и два солдата. Со всех сторон неслись пронзительные вопли, но это не мешало медикам спокойно завтракать. Раненого поднесли ближе, так и не сумев привлечь внимание эскулапов.

– Я адъютант главнокомандующего! – в отчаянии выкрикнул Михайловский.

Вытерев руки об себя, помощники лекаря встали со своего места, сняли с пациента мундир, положив его в одной рубашке прямо на стылую землю. После перевязки спаситель-капитан надел на поручика французскую шинель и посадил на лошадь. Поддерживаемый с обеих сторон драгунами, адъютант отправился в Тарутино.

…Не имея кавалерии, Остерман-Толстой не мог преследовать польскую пехоту, благополучно отступившую за овраг. На левом берегу Чернишни догорали бивачные костры, над