Месопотамия - Оливье Гез Страница 32

– Как бы мне хотелось избавить Англию и Францию от этого груза, – с горечью добавил принц.

Гертруда ответила, что старалась отговорить американцев давать Франции мандат на Сирию. Но они уперлись, как и британцы.

– Теперь со стороны арабов будет разумным найти компромисс с Клемансо, – настаивала она, думая о стабильности Месопотамии.

– Об этом не может быть и речи, – сухо ответил Фейсал. Он не отказался от своего плана: французская армия не займет Дамаск – англичане просто этого не допустят. Этой ночью принц решил как можно скорее вернуться на родину, с него было довольно парижской комедии. Фейсал хотел опередить французов и взять судьбу в свои руки.

Лоуренс тоже собрался уезжать, но сначала захотел увидеться с Гертрудой. Он назначил ей встречу в бистро, где они уж точно не встретили бы никого из пафосных дипломатов, которых он больше не мог выносить. Когда Гертруда вошла в Croissant, она увидела своего друга в неизменной куфии и сидящего перед початым кувшином красного вина. Лоуренс выглядел еще более отчаявшимся, чем в Maxim’s, под его усталыми глазами темнели большие круги.

С тех пор как Лоуренс швырнул рулонами туалетной бумаги в Ллойда Джорджа и лорда Бальфура на лестнице отеля Majestique, он стал persona non grata для британской делегации.

– Если бы вы видели их физиономии, Герти, вы бы тоже посмеялись… два мошенника это заслужили. И если бы я мог прицелиться в других высокопоставленных жуликов, я бы это сделал. Эти старики украли нашу победу. У нас, британцев, есть долг чести. Мы пренебрегли им и предали наших слабых друзей, чтобы заплатить сильным и продать безопасность нашего будущего на Ближнем Востоке. Это трагическая ошибка: любое завоевание ведет или к пробуждению национального самосознания и к восстанию угнетенного народа, или к установлению тирании, – сказал Лоуренс, наполняя бокалы. Он тут же помрачнел: чувствовал, что проиграл и унижен. Его не принимали всерьез. Он привел Фейсала к поражению: соратники не получили никаких уступок. Палестина, Ливан, Сирия, Месопотамия – все было потеряно.

Еще лишь полгода назад эти двое мечтали войти в Дамаск. Все два года кампании в пустыне они с воодушевлением ждали освобождения этого города. Вдоль обочины дороги, по которой они ехали в «роллс-ройсе» с поднятой крышей, собралась толпа, люди обезумели от радости и бурно их приветствовали. «Знатные жители кидали из окон на дорогу цветы, платки и ковры; их супруги орошали нас благовониями. Дервиши в исступлении резали свои тела…» Гертруда знала, что это неправда, что ее друг погрузился в иллюзии, утратил связь с реальностью. Все было не так. Фейсала тепло приняли в Дамаске, его воины были только поддержкой огромной армии Алленби; арабы вовсе не образуют единую нацию, как Лоуренс говорит каждому встречному. Но Гертруда не стала с ним спорить. Ее невысокий пьяный друг, что мнил себя новым Александром или Наполеоном и хотел изменить историю, разбивал ей сердце. О чем он только думал? Что значили арабское восстание и взятие Акабы по сравнению с чудовищными битвами при Вердене и на Сомме? Ей хотелось обнять Лоуренса, но она просто похлопала его по руке. Гертруда всегда была не слишком сильна в проявлениях нежности.

Двое мужчин, уже давно поглядывавших в сторону Лоуренса и Гертруды, подошли к их столику. Один из них – высокий пьяный громила – схватил стул и подсел к Лоуренсу.

– Не это ли белый араб и главный империалист у бриташек? – спросил он своего спутника, теребя в руках уголок куфии Лоуренса. Тот выплеснул ему в лицо свой бокал. Оба приятеля бросились на Лоуренса, посыпались удары, Гертруда закричала. Хозяин заведения, здоровяк с огромным пивным животом, с помощью официанта выбросили подгулявших нарушителей порядка за дверь.

– Прошу прощения, месье-мадам. На самом деле французы не так плохо воспитаны. Мы знаем, кто наши настоящие враги. Ваша выпивка – за мой счет.

Но Гертруда и Лоуренс ушли. Они бродили по Большим бульварам и вдыхали будоражащие ароматы весны. Лоуренс с опухшей щекой взял Гертруду под руку.

– С самого приезда в Париж меня преследуют неудачи. Порой я мыслю здраво, так что прекрасно понимаю, что это дерьмо на моей совести, – прошептал он. Лоуренс признался, что, как только в Акабе до него дошла весть о соглашении Сайкса – Пико, следовало отправить людей по домам, а не позволять им рисковать жизнью. Но он был ослеплен собственной историей, для которой писал, неделя за неделей, славную главу. Ослеплен настолько, что оторвался от реальности, поверил в свое влияние на власть имущих на этой мирной конференции.

Друзья шли по темнеющей улице Ришелье. Лоуренс винил себя за то, что манипулировал сам и позволял манипулировать собой, за то, что подвел своих товарищей по борьбе – «самых отважных, честных и веселых из мужчин». Он называл себя самозванцем, прячущим свои амбиции под арабским головным убором («Которым никого не обманешь», – подумала Гертруда). Ругал себя за подлость: предав арабов, в последние месяцы он пытался обмануть своих соотечественников. До чего же все глупо получается: часть окружения Фейсала тоже не доверяла Лоуренсу. На днях он подслушал под дверью неожиданный разговор: один арабский офицер сказал, что у Лоуренса задание подорвать работу группы Фейсала изнутри. Мол, если верить пущенному большевиками слуху, тот уже десять лет работает на разведслужбу. Другой ему ответил, что Лоуренс – просто шут, который только и любит, что себя и внимание к собственной персоне.

– Герти, я больше не знаю, кто я такой, я словно пустая скорлупка.

Лоуренсу стало нехорошо, и он захотел сесть, плюхнулся на скамейку на берегу Сены. Груженная бочками баржа скользила по реке. Влюбленные целовались в свете фонаря. Лоуренс разрыдался. Он не покинул Дамаск, потому что Алленби известил Фейсала, что тот будет править под контролем французов, как на то и намекали. Бывший рабочий археологической экспедиции в Каркемише ждал его у выхода из дворца в день, когда британцы вошли в Дамаск. «Половина из нас умерли от голода и тифа во время войны. Дахум тоже умер», – сказал он…

– Мой верный друг, я так его любил… – застонал Лоуренс, – ведь это ради него я боролся. Ради того, чтобы Дахум и эти великодушные люди достойно жили на своей земле. Я должен был им это дать. И я с треском провалился.

На этот раз Гертруда