На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов Страница 32

Он уехал в Светлый Яр, где горько загулял от обиды и несправедливости, спеша набеситься вдоволь и налюбиться впрок в тех самых постылых забегаловках, которые ещё не так давно душа его, облучённая сиянием Кабиры, отвергала.

А полтора месяца спустя, в мае, Разжогов по повестке отправился на срочную службу.

* * *

Через год, которого оказалось достаточно, чтобы расстаться с юностью, одолеть рыхлость характера, вправить на место мозги, научиться ценить одиночество, но не озлобиться и не поломаться, он вернулся на гражданку, вынеся из опыта службы на удивление лишённую всякого казарменного остроумия заповедь, которую вбивал салагам в мозжечок сержант – мол, в биографии мужика должны быть три этапа: до армии, в армии и после армии. Третий как раз теперь и открывался перед Разжоговым, словно девственно белая страница. И он знал, как следует этот лист заполнить.

Прежде всего он отправился не в родной волжский Светлый Яр, а в Петербург, в студгородок на Новоизмайловском – к Кабире, с которой не расставался в мыслях всё это время и чей образ весь армейский год ласкал и ранил его сердце. Ведь забыть – значит разлюбить. Он не забыл. Он помнил.

Да, он точно знал, что́ в первую очередь следует вписать в этот безупречно белый лист. В его мечтах Кабира была всё та же – кроткая, вдумчивая и целеустремлённая, не перестающая удивлять профессоров прилежанием, глубиной познаний и чистотой помыслов. И для неё, такой трепетной и ранимой, он готов был стать верным и надёжным рыцарем – опорой и защитой, – спасибо марш-броскам с полной выкладкой и мудрому сержанту…

Он шёл от метро «Парк Победы» к корпусу общежития, узнавая и не узнавая город. Тот всё так же был одет в асфальт, бетон и штукатурку, но многие магазины, которые год назад торговали галантереей или канцтоварами, теперь продавали рыбу или обувь. Одни вывески уступили место другим; тротуары местами облагородила новая плитка; мороженщик укладывал сладкие цветные шарики в вафельный факел, а год назад укладывал в стаканчик… Город был тот же – и при этом менялся, как Протей, как прошлое.

В небе стояли холмы облаков. Из открытого окна звучал рояль. Впереди Разжогова шли две немолодые женщины с продуктовыми пакетами, и одна сетовала другой:

– А кто кому теперь нужен? Я мужу-то, не уверена, что нужна. Благо третий он у меня. А в груди-то пылко, горю прямо вся – возраст такой, женский финал проклятый на подходе…

В знакомой Разжогову комнате Кабиры не оказалось – там обитали другие студентки, встретившие его приветливо, однако ничего определённого о проживавшей здесь прежде Ежовой не знавшие. Тогда Разжогов отправился к Дане Селиванову – туда, где когда-то они (как давно это было! но нет, всего-то год назад…) поздравляли сокурсниц, и где Разжогов впервые в своей жизни произнёс правильные слова. Слова, возымевшие силу.

Селиванов-то и рассказал ему, что́ случилось с Кабирой…

Поначалу она ещё как-то держалась; ходила по факультету и общежитию, точно затравленный зверёк, втянув в плечи голову: ведь в глазах всех она постыдно пала (умудрилась за одну ночь – с двумя!), из-за кошачьего распутства стала предметом нечистоплотного мужского дележа, а представлялась-то – снежинка, гимназистка, недотрога… Так пала, что и не подняться. То есть иная, может быть, и перетерпела, закрылась бы, как моллюск в ракушке… Но не Кабира. Она потерялась – и не знала, куда ей деться: приходилось сносить грязноязыкие пересуды, ехидные колючие взгляды в лицо и подлые смешки в спину, краснеть от намёков и циничных шуток…

И она сломалась. Слишком тонка оказалась нить ожерелья её жизненных правил – и бусины рассы́пались.

К искреннему огорчению Инны Карловны, Кабира потеряла вкус к учёбе; следом понемногу пристрастилась к вину. В сентябре на втором курсе стало ещё хуже – тихую, запуганную, мстительно раздавленную за былую невинность и правильность, её подпаивали все кому не лень – и она сделалась доступной…

В зимнюю сессию её отчислили за академическую неуспеваемость. Некоторое время она ещё жила в общежитии, переходя из рук в руки и ночуя в чужих постелях. Она смирилась с этим позором – и молча сносила всё прежде для неё несносное, потому что вернуться домой в Орск казалось ей ещё бо́льшим позором.

В конце концов – видимо, по подсказке родительского сердца, – за ней приехала мать. Вместе они уехали домой – и больше о Кабире здесь никто не слышал.

* * *

Вечером Разжогов с Васей Овечкиным сидели на террасе во дворе клуба «Fish Fabrique» и говорили о счастье.

Поезд Разжогова отправлялся в 00:12, до вокзала от клуба было рукой подать. На столе перед ними стоял наполовину пустой графин. Вася по-прежнему много курил; шею его охватывал хитро закрученный лёгкий шарфик, словно он собирался удавиться, а не уберечься от простуды.

– …Потому что нам недоступно счастье, – говорил Овечкин. – Только и всего. Недоступно, даже когда исполняются наши заветные желания. Ведь мы изгнаны оттуда, из обители благодати, в тот мир, где её нет. Неудивительно, что опустошение и тоска охватывают нас всякий раз, едва мы добиваемся цели…

Огромная, размером со Вселенную вина давила грудь Разжогова.

– Не понимаю… Почему? Ведь я хотел как лучше… – Он наполнил рюмки. – А вышло… Сначала сказанные мной слова с их гибельной силой, а потом… потом я сам, желая спасти, – её же погубил. Почему всё пошло не так? Почему всё вывернулось ливером наружу?

Разжогов постанывал от терзавших его переживаний, как от зубной боли. На губах Васи застыла горькая улыбка.

– Вот видишь, сам ход вещей даёт тебе понять, что оно, счастье, – не отсюда. Ну, или это мы – не там. – Овечкин залпом опрокинул рюмку. – Не там, где оно водится. А раз так, то самые невыносимые муки, самые горькие душевные страдания, какими мы страдаем, – не более чем фантомные боли. Болит то, чего у нас нет. Уже нет. Чего мы лишены.

– Не понимаю… – Разжогов смотрел на сложенные перед собой руки. – Как это – болит то, чего у нас нет?

– Болит же у человека отрезанная нога? Допустим, какая-то наша часть осталась там, в обители счастья, из которой мы были изгнаны. И эта отрезанная часть – болит. Везунчик – тебе дано это почувствовать. – Овечкин, как худосочный петербургский дракон, выпустил из ноздрей две струйки дыма. – Почувствовать – и по складу этой болезненной нехватки представить, чего мы лишились, ощутить, каков он, утраченный рай. Мне – не дано. Не буду даже и