Золотой скарабей - Адель Ивановна Алексеева Страница 41

Жив честным образом, он весь свой век трудился,

Но умер так же наг, как был, когда родился.

Михаил порывисто обнял его, пугаясь слова «эпитафия», но больной заметил:

– Мало ли написал я эпитафий? Вот еще:

Здесь тот лежит, о ком молчит людская похвала.

Ни племени оставил он, ни роду.

Оставил по себе он только Богу оду

Да добрые дела.

А помнишь басню про лестницу, которую хозяин подметал, начиная с нижних ступенек? Мести надобно с верхних ступеней, с верхов… Тебе предстоит еще сие узнать. А теперь иди… О дружба, прощайте!

Лицо больного стало ярко-красным, и Михаил на цыпочках покинул комнату.

Утром местный лекарь не пустил его к Хемницеру, а переводчик уже стоял в дверях, торопя:

– Консул велел скорее. Судно не станет ждать!..

Так наш герой, весьма подверженный сторонним влияниям самого разного свойства, подобно щепке, увлекаемой морем, в тот же день оказался на русском корабле, направлявшемся в Венецию.

Хемницер, съедаемый тоской, остался без друга и еле жив. А скоро петербургские друзья его получили известие, что Иван Иванович уже на другом свете.

Итальянский вояж

В Петербурге граф напутствовал своего подопечного, раба, сына:

– Ты должен блюсти Поля, быть экономным, так сказать… заведовать хозяйством, распоряжаться слугами, однако… Европа без Италии – ничто, особенно если человек думает о художествах. Погляди всенепременно эту божественную страну, в коей ценностей более, чем во всей Европе… На всем экономь, но не на Италии! Ходи, смотри, изучай, зарисовывай. Ты меня понял? – И Строганов сунул Воронихину кошелек: – Это для Италии. Жду тебя… в ином качестве. Перед отъездом побеседуй с Джакомо Кваренги… Буду рад, если делать все будешь не по принуждению, но для удовольствия.

Исполнительности, старания, внимательности Воронихину не занимать – и вот он уже отшагал по улицам Генуи, Флоренции, Рима десятки и десятки верст. Между причудливыми и каменистыми, утопающими в зелени городками – на дилижансе, а по крепостям, замкам, палаццо, соборам, улицам – в стоптанных туфлях. Пришлось даже приобрести башмаки на толстой подошве. Ходил, озираясь по сторонам, запрокидывая вверх голову, любуясь и торопясь запечатлеть фасады, карнизы, портики в своем альбоме.

Итальянский язык Андрей знал гораздо хуже, чем французский, однако пользовался путеводителем, замечал и древность крепостей, и наследование культуры Древней Греции и этрусков. Вычитал на французском языке историю Муция Сцеволы. Когда Муций попал в плен, решил показать врагам свое бесстрашие и презрение к боли, он положил правую руку на угли очага и с улыбкой выслушивал приговор. И в историю вошел с прозвищем Сцевола (что значит Левша).

Андрею уже были известны имена знаменитостей Италии: живописца Микеланджело Караваджо, архитекторов Бернини, Пьетро да Кортона, композиторов Клаудио Монтеверди, Арканджело Корелли, философа Джордано Бруно. Во Флоренции он попал под обаяние «каменного рая» – мощеные узкие улочки переходили в площади и даже в мосты через реку Арно. Здесь он, должно быть, сам превратился в статую – так долго не отрывал глаз от «Давида» Микеланджело, от «Давида» Бенвенуто Челлини, словно воспарившего над землей с головой Голиафа в руке и с мечом.

А впереди нашего открывателя прекрасных миров ждал Рим.

Тут, наконец (пока не дошел до великих сооружений), он оказался на одном из холмов города, и перед ним открылось зеленое море. На горизонте удивительные деревья: тонкие голые стволы, а вверху, будто столешница – зеленая вершина. Деревья под названием «пинии» восхитили его. Но мало того: вблизи, если посмотреть вниз, среди ветвей что-то золотилось, словно десятки и десятки маленьких солнц. Впервые он увидел неведомые апельсины.

А в низине реки – те самые древнеримские сооружения, которые велел ему зарисовать Строганов. Сооружения те скорее следовало бы назвать развалинами – остатки Римского форума, колонны, то рядом три-четыре, то одиночные. Некогда тут бурлила жизнь – и какая! – а теперь? Остатки фризов, колонн, скульптур…

Однако надо спешить. Впереди – собор Святого Петра, Ватикан… Он построен на месте базилики прежних веков, но архитектор Браманте сделал ее центром всей композиции. Андрей старательно и долго зарисовывал собор Петра, а потом пересчитал колонны.

Колонны, здания с колоннами коническими, коринфскими – были его пристрастием… Если ему когда-нибудь удастся получить заказ на большой собор (даже перехватывало дыхание), он всенепременно сделает колонны.

Из путеводителя Андрей понял, что некогда тут жили воинственные лангобарды, но франки разбили их, а земли подарили папе Стефану II – и родилось церковное государство.

Количество великолепных зданий, палаццо, вилл, лицезрение архитектурных, скульптурных, живописных произведений было так велико, что это даже придавило Воронихина: к радости, удивлению примешивалось сознание собственного ничтожества.

Он вспомнил: надо обратить внимание и на менее значимые, но тоже важные для зодчего предметы: чем и как обставлены и украшены дворцы и виллы. Граф советовал приглядываться к мебелям в итальянских палаццо. Будто бы императрица Мария Федоровна была большой поклонницей маленьких «кабинетиков», и граф водил с собой Андрея в ее собственный особняк в Павловске.

Супруга Павла I, принцесса София-Доротея, отличалась немецкой экономностью и изящным вкусом. Она умела вышивать, играть на клавесине, писать пейзажи и даже решать задачи по арифметике. На своей родине она научилась беречь вещи, могла носить штопаную одежду, а ненужные платья отдавала бедным.

При виде Марии Федоровны Воронихин понял: «хорошишечка» (так называли ее дома) обладала мягким, покладистым характером, любила изящество во всем (в том числе, разумеется, и в обстановке). Оказавшись в России женой наследника, она угадала сущность императрицы Екатерины II и сумела выработать свою линию поведения и даже стала проявлять упорство.

Бродя по итальянским дворцам и музеям, Андрей присматривался к украшениям дворцов, к мебели, даже к цветам. Если он будет зодчим – всё пригодится ради единства и гармонии.

Альбом распух, бумага кончилась. А впереди была Венеция!

О темпора, о море, о амур!

В Зимнем дворце ввиду осенних ветров и холодов вельможи то и дело кашляли и вынимали носовые платки. И лишь одна Екатерина, императрица, с утра тепло одевшись, не замечала сквозняков и слабо нагретых печей, с раннего утра уже сидела за своим письменным столом и подписывала указы.

Секретарь докладывал о волнениях в северных областях и записывал очередной ее указ о «земляных яблоках»: «Ее Императорское Величество указать соизволила объявить госпожам обер-гофмейстерине, статс-дамам, фрейлинам и прочим двора Ея Императорского Величества, чтоб на платьях их никаких накладок из разных лоскутков не носили… Ея Величеству угодно наблюдать более простоту и умеренность в образе одежды…»

Не в первый раз Екатерина писала