Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова Страница 46

огромным украшением, которое извлекли из потаённых недр ханской сокровищницы. Поверхность всего трона покрывала золотая басма, на ней искусные руки казанских ювелиров укрепили камни голубой бирюзы, красного лала[70], прозрачно-золотистого топаза, переливчатые жемчужные раковины и кафинские зёрна, отливающие блеском перламутра. Золотая басма горела ровным светом, но по всей поверхности её вспыхивала тысячью радуг россыпь лаловых искр и мелкой бирюзы, камня, который, по поверьям, примирял враждующих и прекращал ссоры. Трон блистал в своём великолепии, соперничая красотой с Казанской шапкой. А она словно служила продолжением трону своим золотым конусом, украшенным ажурными сканными бляхами. Как нескончаемая песнь, гимн красоте и великолепию, вился тончайший узор, унизанный матово-голубыми камнями бирюзы и крупными пурпурными рубинами. На мягкой оторочке из тёмного соболя ровным белым светом горели крупные жемчужины, а маковку венчал алый рубин, поражавший воображение величиной и чистотой цвета. Не этот ли камень, признанный на Востоке рождать влечение к великому и ведущий к подвигам и блистательным победам, преображал сейчас красивое лицо хана? Перед восхищёнными придворными сидел великий воин и правитель, чьи деяния должны были поразить мир.

Как всегда, в столь торжественный момент нашлись вельможи, которые кинулись к подножью трона с льстивыми речами. Вдовствующая ханум с презрением примечала, как подобострастно они склоняли спины и выкрикивали здравицы. Как они заботились о том, чтобы их витиеватые речи непременно дошли до ушей повелителя. Неспроста вельможи спешили попасть на глаза Сафа-Гирею: в эти дни хан, по обычаю, одаривал милостями, раздавал посты, отписывал ярлыки на земли и поместья. В ожидании подобных благ у алчных царедворцев горели глаза и заплетались языки, словно они уже испробовали хмельных напитков.

Сююмбика почувствовала внезапную слабость в этой вожделённой суматохе. Захотелось укрыться в покоях подальше от людей, которые столько лет её не замечали, а сейчас по непонятной причине заискивающе улыбались, заглядывали в глаза и добивались внимания. Она невольно отмахнулась от назойливого седобородого мурзы Хасана и пробралась к входу на женскую половину. Но перед ней, как джин из бутылки, возник чёрный евнух, склонился почтительно:

– Наш повелитель, великий хан Сафа-Гирей, да продлит Аллах его годы, просит пройти ханум к нему.

Всё остальное Сююмбика помнила, как во сне. Вдруг толпа праздных вельможей расступилась, и её ладонь оказалась в руке Сафа-Гирея. Хан потребовал поставить рядом со своим троном ещё один, он усадил на него онемевшую Сююмбику и объявил:

– По воле Аллаха и обычаям наших предков и по своему горячему желанию объявляю, что по окончании идде[71] я обязуюсь взять в жёны ханум Сююмбику, дочь беклярибека Юсуфа, и утверждаю её в правах старшей госпожи своего гарема. Аминь!

В Казани лёг первый снег, он покрыл мягким белым покрывалом площади и узкие улочки, засеребрился на крышах мечетей, дворцов и домов горожан. А где-то там, в трёх днях пути, по первому насту к столице продвигался караван с жёнами и наложницами хана. Сююмбика со вздохом оторвалась от заснеженного пейзажа. Что сулило ей очередное испытание, – трудно предугадать. Как отнесутся три законные супруги Сафа-Гирея к новой сопернице? Примут ли на правах госпожи и будущей старшей жены их венценосного супруга? От вездесущей Хабиры она знала: Сафа-Гирей пытался добиться от сеида сокращения дней ожидания до никаха. Он призывал свидетелей из гарема, утверждающих, что последние месяцы покойный Джан-Али пренебрегал своей женой и не посещал её ни днём, ни ночью. Но приведённые доводы повелителя не убедили ни сеида, ни кадия[72], они не позволили нарушить предписанное строгим шариатом. Брак Сююмбики с Сафа-Гиреем должен был свершиться по законному окончанию идде в благословенном месяце шаабан 943 года хиджры[73].

Табай-бек, возглавлявший ханский караван, выглядел угрюмым и неразговорчивым. Когда повелитель отправлял его в Сарайчик к своим жёнам, то дал щекотливое поручение. «Впереди зима, и я не желаю, чтобы мой гарем отправлялся в Казань в столь опасную для путешествий пору, – говорил Табаю Сафа-Гирей. – Передайте женщинам мои дары и пожелание переждать зимние холода в Сарайчике. Я надеюсь на вас, бек».

Табай поклонился, сложив руки на груди:

– Будет исполнено, господин, ваш гарем останется в Ногаях до весны.

Старого дипломата трудно было обмануть, и он понимал, почему повелитель не спешит встретиться со своими женщинами. Не зима стала тому помехой: Сафа-Гирей хотел дать время ханум Сююмбике освоиться с положением и укрепиться в новом статусе. Теперь ей предстояло стать не единственной супругой, как это было при Джан-Али, а вступить в схватку с другими жёнами хана, которые имели на него такие же права.

Табай-бек вздохнул. Как же он понимал своего господина! Бек и сам имел большой гарем и нёс на своих плечах бремя вечных склок, обид и разбирательств между жёнами и наложницами. Всевышний, разрешивший правоверным иметь гаремы, должно быть, желал поощрить мужчин, но знал ли он, какую обузу возлагает на мужской род? Табай понимал хана, хотел угодить ему и потому свои речи в Сарайчике повёл с изощрённой учтивостью и изворотливостью. Но все его хитросплетения разбились о твердолобость первой жены хана – Фатимы. Дочь покойного беклярибека Шейх-Мамая оказалась подобна вулкану, неудержимой лаве, рвавшейся из раскалённого жерла. Она не пожелала слушать возражений Табая и уже на следующий день по прибытию бека приказала гарему собираться в дорогу.

В соборной мечети столицы едва отзвучал полуденный намаз, как из-за кромки темнеющего леса появился длинный, извивающийся змеёй караван из нескольких десятков кибиток и возков, скользящих на железных полозьях. В Казань прибывал гарем нового повелителя. Не было в тот момент ни одной женщины в караване, чьё сердце не сжалось бы невольно. Они все знали о желании Сафа-Гирея взять новую жену и назначить её старшей ханум. Какова же будет эта новая госпожа, и как им теперь вести себя? Этой мыслью задавались все, начиная от матери наследников и до последней невольницы гарема.

Младшие жёны отнеслись к новости с присущей им покорностью, их положение в иерархии гарема не менялось. Но никто не знал, как теперь относиться к свергнутой фаворитке – властолюбивой и гордой Фатиме. Будучи дочерью Мамая, она приходилась родственницей Сююмбике[74], и две младшие жены опасались этой кровной связи ногаек и решили не опускать поводья уважения до прояснения обстановки. Будь они уверены в потере прежних позиций Фатимой, тогда отыгрались бы на самолюбии госпожи, но мстительность дочери Шейх-Мамая не знала границ, и молодые женщины прикусили язычки, выжидая.

Казанцы, охочие до любого зрелища, при въезде гарема в столицу сбежались со всех слобод. Горожане сгрудились в толпы вдоль дороги, ведущей во