Секретный курьер - Александр Гефтер Страница 48

«Оно ужасно, это письмо. Наверное, плакала, безнадежно плакала, пока писала. Но сейчас не тяжело мне читать его. У нее самой как, должно быть, бьется сейчас сердце, что она едет сюда… Вот клубок и смотался, нить привела обратно к этому дому… Как я устал!»

Ему представилось, что скоро он увидит Ли, и радость вспыхнула в груди.

Вошла Адель Ивановна. Он подошел к ней и положил руку на худенькое плечо старой девушки.

— Ну что же, вот и встретились снова! А тяжело вам было?

— Очень тяжело. Но еще тяжелее было видеть, как страдала Елизавета Михайловна. Она все время старалась вырваться отсюда, чтобы только не сидеть дома и не ждать. Она нас с ума сводила. Что ни звонок, сейчас — вы.

Адель Ивановна заплакала. Келлер поцеловал ее в лоб.

— Ну, ничего, ничего. Вот видите, все мы живы. Уцелели, несмотря ни на что. Про Юденича слышали?

Адель Ивановна кивнула головой.

— Вот, может быть, скоро теперь, — сказал Келлер и погладил ее по голове.

— Вы думаете? Мы не верим, никто не верит.

— Поверите, когда увидите!

И тут же почувствовал, что сам не верит, фальшивит.

— Пойдем к детям!

Минька и Катишь сидели в столовой и вскочили при его появлении.

— Николай Иванович, — сказала девочка, — вы мамочку возьмете с собой, когда будете уезжать? Она нам всегда говорит, что когда вы приедете, то заберете ее с собой.

«Конечно, я должен взять ее с собой, — подумал он. — Они все уже решили за меня… Но как мне взять ее, куда? Ведь я погибну, рано или поздно. Что с ней тогда станется, вырванной из семьи? Самое трудное место в нашей встрече. Она объяснит по-своему, чутьем. И, может быть, даже наверное, объяснит правильно…»

— А вам не будет жаль, если я заберу у вас мамочку? — произнес он вслух.

— Нет, — ответили в один голос Минька и Катишь.

— Нам будет скучно без нее, — сказала девочка, — но мы будем рады за нее, что она не скучает по вас.

— А это что за сухие цветы? — спросил Келлер.

— Это хризантемы, что вы принесли, когда уезжали в первый раз. Помните? Мамочка не позволяет их трогать. Ах, они такие пыльные, просто ужас! — сказала Катишь.

Вюрц в стареньком пальто, блинообразной кепке и в очках в железной оправе сидел на поставленном стоймя пеньке на огороде одной из Тарховских дач. Рядом с ним стоял высокий человек с длинной черной бородой.

Гряды уже готовой большеголовой капусты покрывали все пространство огорода. Солнце садилось, но было еще тепло. В Петербурге стояла в тот год удивительная осень.

— Ну вот, — сказал Вюрц, заканчивая длинный разговор, — так и сделаем — двойное дно, налитое водой. Даже при маленькой волне будет заливать, вы говорите? Нужно, конечно, чтобы была волна.

— Каждый вечер бывают у нас штормовые полоски, — сказал басом чернобородый и стал тихонько подбивать кончиком сапога капустную голову. — Ручаться, конечно, не могу, но вообще бывают каждый вечер. И еще вопрос: к кому обратятся за лодкой? Если к этому новому стрелочнику маргариновому, к Бубликову — трактирщику, то я уже не пропущу. Понятно.

— Я об этом позабочусь, — сказал важно Вюрц и поднялся. — Надо взять эту корзинку с грибами, чтобы не было подозрений. Весла искали, искали и, чтобы отвлечь у патрулей подозрения, притворялись, что по грибы! — Вюрц солидно засмеялся. — До свидания! Если дело выйдет, вас не забудут. Да, дайте немного овощей для Жоржеты. Она у меня замечательная хозяйка и стряпуха. А о Щетинине поговорим потом. Я думаю, что можно его оставить еще поиграть. Он бывает полезен иногда. Пусть пойдет еще разик, а потом уже… До свидания! Так дайте овощей!

Щетинин собирался идти сухопутьем к эстонской границе. У озера Лубань отец его имел мызу, где жил со своей семьей. День отъезда еще не был определен, все зависело от молчаливого Павла Павловича.

Келлер старался проводить как можно меньше времени у Вюрца, но ночевать приходил туда каждую ночь.

Метод думать только об опасности данного момента, не беспокоясь о будущем, помогал ему спать спокойно. Павлу Павловичу он верил безусловно и знал, что в нужный момент будет им предупрежден. Если же Павел Павлович не успеет или не сможет предупредить, есть на этот случай маузер. Восьмая пуля — для себя самого. Себя лично Келлер считал обреченным. Рано или поздно будет произведен расчет, подведен итог всей жизни. Впрочем, может быть чудо, но на него ничего нельзя ставить.

В те часы, что он проводил у Вюрца, он с интересом наблюдал, как протекал роман между молодыми людьми, Жоржетой и Щетининым. Революция, все перевернув и исковеркав, ничего, однако, не могла поделать с чувством любви, и роман этот был нежен и трогателен, как весенние почки на молодых деревцах…

Он еще два раза ходил в дом эмира. Новостей не было никаких. Но в третий раз, накануне предполагавшегося отъезда с Павлом Павловичем, Келлер, поднявшись по знакомой лестнице, нашел дверь в кухню приоткрытой.

Он остановился перед ней на минутку. Все было тихо. Отчего же дверь открыта? Случайно? Позвонить?

Он вошел. По-прежнему ничего не слышно… Прошел по знакомому коридору мимо комнаты Катишь. Девочка увидела его, но даже не приподнялась с места, только посмотрела. В конце коридора показалась Адель Ивановна. Она тоже молча посмотрела на него и посторонилась, чтобы дать ему дорогу.

Келлер ничему не удивлялся. Значит, так нужно.

…Закрытая дверь в ту комнату. Келлер изо всех сил толкнул ее. Дверь сразу распахнулась.

В глубине комнаты, на низком кресле сидела какая-то женщина в домашнем платье странного рисунка и цвета. У нее были волосы с сильной проседью, измученное страданием лицо сияло любовью.

Это была Ли.

Сделалось совершенно темно. В открытое небо слабый ветерок приносил свежесть из рощ островов. Но с противоположной стороны, над городом, громоздились тучи, закрывая одна другую.

Ли снова была одна. Все в доме говорили шепотом из уважения к ее горю, но это ее только больше раздражало. Она опустилась в кресло и закрыла себе лицо руками.

Как она бежала эти восемнадцать верст из деревни на станцию! Шел дождь… Чтобы было легче идти, она купила себе лапотки. Вот они стоят там, в углу, покрытые грязью! Маленькие, почти детские.

Она хотела ему показать их, чтобы посмеяться. Нет, не для этого — для того, чтобы он оценил. Действительно, это было мучение — восемнадцать верст по грязи, под ливнем, со страхом опоздать на поезд!

И эти двое суток