Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер Страница 62

Открытие Генеральных штатов. Художник О. Кудер

Ко времени составления этой записки Екатерина уже успела ближе присмотреться к эмигрантам, ознакомиться с их слабостями и недостатками. Недаром она упоминает о легкомыслии и болтливости французов, о том, что даже среди самых благонамеренных трудно найти двух, которые были бы одного и того же мнения. Она считает необходимым принять известные меры, «чтобы деньги и войска были использованы по назначению, т. е. для восстановления монархии и поддержания римско-католической религии, а не для каких-либо других целей». «Поэтому было бы не бесполезно, – пишет она, – условиться об известных пунктах и даже заключить об этом конвенцию с принцами-эмигрантами»; и это место в подлиннике подчеркнуто красными чернилами. Дальнейшие события показали, что опасения. Екатерины в этом отношении были не напрасны. «Мысли могут быть несовершенны, – так заканчивает императрица свою записку, – но они обусловлены желанием весьма совершенным видеть торжество доброго и правого дела».

Этот документ ясно показывает, насколько расходились взгляды императрицы со взглядами участников коалиции. Но так как в действительности распоряжение всем делом находилось именно в их руках, то в конце концов одержала верх австро-прусская точка зрения. Прусский король был более склонен допустить эмигрантов к деятельному участию в военных действиях; австрийцы же относились к этому совершенно отрицательно. Благодаря поддержке русского посла в Вене, получившего соответственные инструкции от императрицы, удалось наконец устранить возражения австрийского двора и добиться согласия союзников на то, чтобы эмигранты приняли участие в походе. Маршал Булье настаивал, чтобы отряды эмигрантов находились в авангарде войск, предназначенных для вторжения во Францию, но это требование было категорически отклонено. Признано было даже нежелательным, чтобы все эмигранты были объединены в одну самостоятельную воинскую часть, их разбили на три отряда и распределили эти отряды между тремя отдельными армиями, состоявшими под начальством австрийских и прусских генералов.

Оказывая всяческое содействие принцам, делу которых она искренно сочувствовала, Екатерина, однако, не предавалась никаким иллюзиям на их счет и отнюдь не допускала, чтобы они сами или лица, их окружающие, злоупотребляли ее расположением. Еще в начале января 1792 г. она весьма определенно высказалась по этому вопросу в письме на имя графа Румянцева. «Возвращаясь к делам принцев, – писала она, – я должна вам объявить, для передачи им, мои намерения по поводу новых денежных просьб, с которыми они ко мне обратились. Деньги, которые я им ссудила, составляют довольно значительную сумму. Я им обещала, что в свое время дам еще, и я конечно сдержу свое слово, но я не могу об этом говорить до заключения мира[45] и до наступления момента, когда все будет готово и устроено, чтобы они могли действовать. В это время, по заключении мира с турками, курс рубля поднимется, и вследствие этого получится более значительная сумма, чем в настоящий момент, которую к тому же тогда можно будет употребить с большей пользой. Но я с огорчением усмотрела, что г. де Калонн позволяет себе совершать предосудительные поступки, которые могут меня компрометировать. Я узнала, что, заключая заем в Голландии, он совершенно беспричинно утверждал, что я гарантирую этот заем. Один банкир из Гааги, по имени Боас, к которому между прочим обратились из-за этого займа, пришел справиться у моего посланника в Голландии г. Колычева, правда ли, что я согласилась гарантировать этот заем. Не менее беспричинно г. де Калонн заявил в записке, представленной испанскому двору, что я только и ожидаю открытия навигации, чтобы посадить на суда мои войска вместе с войсками короля шведского и послать их на помощь принцам. Я никогда ни прямо, ни косвенно не давала обещаний относительно подобной посылки, и я не могу не найти весьма неуместным, что мне приписывают намерения, о которых я никогда не заявляла… Мне кажется, что я дала достаточно подлинных доказательств своей доброй воли, чтобы можно было ими удовольствоваться и ожидать дальнейших доказательств без того, чтобы их разглашать раньше, чем обстоятельства сложатся так, чтобы я могла принять соответственное решение. Вы дадите понять г. де Калонну сдержанно и мягко, что надлежит проявлять больше осторожности и осмотрительности во всем, что меня касается, чем он это сделал в этих двух случаях. Вы выскажете то же замечание принцам, но так, чтобы их не разочаровать в тех надеждах, которые они на меня возлагают и которые я, конечно, оправдаю, поскольку это будет в моей власти».

Время оправдать эти надежды теперь наступило: склоняясь на просьбу принцев, представленную прибывшим тем временем в Петербург принцем Нассау-Зигеном, Екатерина решила вновь прийти им на помощь. При этом она признала необходимым сообщить им через графа Румянцева некоторые указания, свидетельствующие о том, что легкомыслие и расточительность принцев начинали ей внушать известные опасения. «Всегда воодушевляемая желанием быть им действительно полезной, – пишет императрица Румянцеву 2/14 июня 1792 г., – я склонилась на их настоятельные просьбы о новой денежной ссуде. Я прилагаю при сем векселями сумму, соответствующую стоимости 250 000 рублей, каковую вы предоставите в их распоряжение. В письме, которое я поручила принцу Нассау им передать, я не скрыла от них того усилия, которое я сделала, выручая их таким образом в тех обстоятельствах, в которых я сама нахожусь, когда мне самой нужны все мои средства, как для того, чтобы поддержать мои дела в Польше, так и для того, чтобы обеспечить продовольствие того воинского отряда, который я посылаю им на помощь[46]. Я надеюсь, что эти отображения в связи с их собственной рассудительностью побудят их бережно относиться к этим деньгам, так, чтобы они не могли им недоставать при осуществлении какого-либо предприятия, полезного их интересам, которое они, быть может, будут в состоянии задумать и выполнить».

Присланные российской императрицей деньги пришли, действительно, в критическую минуту. Армия принцев, не получая содержания, находилась в самом бедственном положении; поставщики отказывались открывать новые кредиты и настойчиво требовали уплаты по старым счетам. Чтобы уплатить жалование и одновременно удовлетворить кредиторов, полученных средств едва ли бы хватило; принцы и их советники находились в недоумении, не зная, кому отдать предпочтение. Но тут произошло одно обстоятельство, благодаря которому вопрос о способе расходования денег сразу получил разрешение, правда, несколько непредвиденное. Стало известно, что в середине июля во Франкфурте состоится коронация нового императора, и принцы решили, что по политическим соображениям им необходимо присутствовать на этом торжестве, и при этом присутствовать с тем блеском, какой подобает принцам Бурбонского дома. Прибытие их во Франкфурт в то время, когда там съедутся все германские владетельные