Марысенька (Мария де Лагранж д'Аркиен), - Казимир Феликсович Валишевский Страница 78

было затруднительно; неспособный проникнуться высоким чувством, которое помогло бы ему выйти из затруднения, он предпочитал сохранять обычное высокомерие, наследственное в этом доме, обращаясь с освободителем, как с подчиненным, как с визирем из христиан, которому он поручил выгнать врагов и одержать победу. Правдоподобности такой басни трудно было поверить, когда дело шло о Ягеллонах или о представителях из дома Ваза. Но относительно Собесского эта выдумка могла казаться вероятной.  Скрывая свое разочарование, подавляя свой гнев и негодование, отказывая себе даже в заслуженном отдыхе, главнокомандующий очистил место, вернулся в лагерь и занялся продолжением военных действий. Его остановил курьер; Леопольд одумался; в глазах всей Европы он не мог отпустить таким образом человека, которому он стольким обязан. Необходимо с ним увидеться и проститься. Но тут вмешались требования церемониала: в присутствии курфюрстов, представителей Имперских Штатов, император не мог уступить правую сторону королю польскому. Собесский пожал плечами: в сознании своего величия, среди лучезарного блеска своей славы, он не заботился о мелочах! Было решено устроить свидание верхом, в присутствии двух армий, польской и немецкой. Это было мелко; Леопольд прибавил к этому свою обычную спесивую осанку; после краткого приветствия, когда король представил ему своего старшего сына, явившегося с непокрытой головой, император даже не приподнял своей шляпы; он проехал мимо фронта польских войск, в виде автомата, оставаясь неподвижным, не поднимая глаз.  Гусары и кирасиры вздрогнули от негодования, и ропот пробежал в рядах солдат.  "Мы, однако, привета заслужили, он мог бы приподнять пред нами свою шляпу!"  Вся Польша вознегодовала, и Марысенька набросилась на своего мужа.  "Это хорошо, что вы не подали никакого вида во время свидания; но позднее нельзя было молчать".  Она бы взялась передать всё этому дерзкому и неблагодарному императору. Но, не имея его под рукой, она обратилась, по крайней мере к нунцию, который разделял её взгляды.  "Все это пустяки! Но невнимание к вашему сыну. Что невнимательны к нам -- это ничего, да, но к вашему сыну! Этого извинить нельзя! Безрассудный совет!"  Этот ответ не исправил ничего. Собесский, для виду, сделал несколько замечаний. "Он готов был упасть в обморок", писал он своей жене, "видя унижение своего сына". Тем более, что вследствие этого исчезала надежда на приобретение эрцгерцогини для наследника. Он получил от короля несколько несвязных извинений и этим удовлетворился. У него явились другие заботы: нравственное унижение, с которым он бы мог примириться, по своему стоицизму, влекло за собою материальные последствия, весьма гибельные для армии. Как бы повинуясь приказу, военное и гражданское начальство страны стало относиться к нему сообразно с обращением императора.  Его лишили продовольствия для войска и всякой иной помощи, отказывая ему в самых простых услугах. Полякам было запрещено возвращаться в столицу за провиантом: грозили стрелять по ним. Освободитель не мог добиться барки, чтобы довезти раненых до Пресбурга по Дунаю. Императорский драгун ударил прикладом ружья королевского пажа, шедшего за ним в нескольких шагах, и за это на драгуна не наложили никакого взыскания; Собесский даже заметил, что немецкие генералы и принцы, как по волшебству, потеряли способность говорить на французском языке, на котором они раньше бегло выражались. "Все превратились в "Gute Deutchen", писал он Марысеньке. Это не помешало Леопольду дать знать "своему визирю", что он не откажется от пары хороших коней, которых у Собесского было достаточно. "Мне, вероятно, придется возвращаться верхом на муле, или на верблюде", уведомлял Собесский Марысеньку. За неимением корма для лошадей, в котором ему безжалостно отказывали, его кавалерия исчезла.  Сохранит ли, наконец, бедный король часть добычи, отвоеванной им у Кара-Мустафы? Об этом очень беспокоилась Марысенька.  "Я не могу переварить", писала она, с своей стороны, "что этот мошенник, Галецкий (распорядитель королевской кухни) забрал все, что было лучшего в турецкой добыче. Он вас обокрал... Кем взята добыча? Вашими драгунами? На каком же основании Галецкий присваивает себе достояние полка? Вы должны этим пользоваться, а если не вы, то мой брат. Разве он не выше Галецкого? Дайте мне распорядиться. Я ему докажу на основании закона, что все взятое вашим полком принадлежит вам и должно быть разделено среди полка".  Селадон старался извиниться. Он считал себя достаточно награжденным. Ему достался пояс и часы, украшенные бриллиантами, четыре или пять кинжалов ценной работы, пять колчанов, украшенных рубинами, сапфирами и жемчугом; роскошные занавеси, одеяла, ковры и тысяча разных безделушек, между прочим, богатые собольи меха. Все это он обещал привезти с собой. Чтобы успокоить жену, он ей посылал с каждым курьером золотые вещи, материи, атласное одеяло, вышитое золотом, "совсем новое, не употребленное". Такое же он оставил и себе, чтобы, покрываясь им, воображать, что разделяет его с Марысенькой.  Но "Астрея" не уступала; она сердилась и её неудовольствие распространилось по всей Польше.  В истории обществ, организованных на основании всеобщей подачи голосов, наблюдается нередко странное явление, которое нетрудно объяснить: победа под стенами Вены, доставившая победителю громкую известность во всей Европе, встретила восторженный привет всего мира, за исключением императора; великий подвиг, исполненный во имя общего дела, доставивший громкую славу своей родине, после первого взрыва воодушевления вызвал в этой стране лишь слабое сочувствие, которое злопыхатели успели вскоре загрязнить. Марысенька служила отголоском недовольства и порицания, возраставших вокруг неё. Все демократы завистливы, и никто не находит себе при таком режиме места, на которое, как ему кажется, может претендовать по своим заслугам.  Предлогов было достаточно. Радостный день 12-го сентября имел мрачные последствия. Преследование неприятеля шло вяло и медленно.  Немцы обвиняли в этом Собесского, возлагая на него всю ответственность, подозревая, что он давал время своим солдатам грабить оттоманский лагерь.  В своих письмах к жене король с высот Каленберга говорит о жадных взорах солдат в лохмотьях, бросаемых ими в сторону ста тысяч палаток. Понятие о войне в этих отрядах было самое первобытное.