Мариана - Моника Диккенс Страница 8

Мэри тихонько напевала песенку, которую дети всегда пели по дороге из Ярда в Чарбери. Она была сложена на мотив народной песни Keel Row[4], рассказывающей о работе килменов[5] из Ньюкасла. Каждый этап поездки приветствовался монотонным напевом вроде: «Вот начинается гудронная дорога, гудронная дорога, гудронная дорога, вот начинается гудронная дорога, те дам, те дам, те дам. Вот у дороги стоят руины дома, руины дома, руины дома… Вот мы проезжаем поворот, где стошнило мадемуазель…». Забавное воспоминание о том восхитительном дне, когда французская гувернантка Денниса и Сары закричала: «Остановить авто, остановить авто! Меня… меня…» – И побежала в кусты, прижимая к губам платочек.

Песенка продолжалась. «Ланча» ехала и ехала между высокими зелеными изгородями, обрамлявшими сырые после вчерашнего дождя дня дороги, мимо кустов жимолости, птицефермы, перекрестка, где Линни всегда сбрасывал скорость и дважды методично сигналил. «Вот крутой холм, крутой холм, крутой холм…». Внизу был брод с восхитительным названием «Красный поток». Когда в машине не было взрослых, Линни не переползал через него, а проносился в туче брызг, которые окатывали ветровое стекло и заставляли детей визжать.

Наконец Мэри добралась до: «Вот дорога в Чарбери-Хаус». Автомобиль с матерью и тетей Мавис, которые по-прежнему болтали, словно вокруг не происходило ничего восхитительного, проехал мимо треугольного склона, где побитый непогодой щит под молодыми елочками возвещал: «Чарбери-Хаус, частные владения». Линни пришлось сбавить скорость. Хотя уклон был небольшим, старенькая «ланча» пыхтела от усилий между изгородью из ежевики и вязами, чьи ветви местами накрывали дорогу зеленым пологом. С правой стороны Мэри видела за кустами бледные липы и темные кроны дубов и каштанов, росших на пригорках и в ложбинах парка. На вершине холма они свернули влево и проехали через серые, крепящиеся к каменным столбам ворота с распахнутыми железными створками, и там наконец появился дом – приземистый и вытянутый, с фронтонами неправильной формы, витыми дымовыми трубами и заросшими плющом бледно-серыми стенами. Короткая дорога вела прямиком к парадному крыльцу, и Мэри едва успела бросить взгляд на цветущие нарциссы за зеленым газоном, как Линни лихо развернул авто, и «ланча», хрустя шинами по гравию, остановилась на площадке перед домом. Мэри выскочила на гравий и побежала, побежала – кругами по лужайке, куда угодно, ей было все равно, – она просто знала, как знает щенок, что надо бегать.

– Мэри! Мэри! Трава мокрая! – крикнула тетя Мавис, и даже мать сказала:

– Эй, иди сюда! Сначала переоденься, и тогда я тебя отпущу!

Мэри вернулась, запыхавшись, и пошла за ними в теплый и сладкий запах Чарбери.

Холл в Чарбери был самым обжитым помещением. Туда попадали через узкий коридор, где висели шляпы, пальто и трости и стоял массивный дубовый сундук, пропахший изнутри камфорой и набитый ковриками, подушками, молотками для крокета, сломанными ракетками и всякой всячиной, которую туда складывали все кому не лень. За тяжелой дверью, которая, будучи открытой, фиксировалась еловым чурбаном с ввинченным в него бронзовым кольцом, начинался квадратный холл. На противоположной стороне широкая лестница вела на верхний этаж. В центре холла стоял дубовый стол с большой вазой, куда экономка миссис Уилкокс каждый день ставила цветы. В широком каменном камине горел чурбачок из ствола небольшого дерева, а перед ним стояла каминная решетка, на которой обнажили колени девы в коротких юбках. В холле было и выходившее на площадку перед домом окно с сиденьем под ним, и небрежное сборище диванов и кресел, пружины которых были уже не новые, не жесткие, но и не утратившие упругость.

На одном из этих диванов, перед камином, крепко спал дед Мэри. Его живот вздымался и опускался, широкие складки лица шевелились в ритме храпа.

– Тсс! Не разбуди его! – предостерегла тетя Мавис таким пронзительным шепотом, что ее отец рывком проснулся и сел, раскрыв рот. Седая бахрома волос вокруг лысины встала дыбом.

– Что? Что такое? – бормотал он, не в силах стряхнуть с себя сон. – О, Лили, моя дорогая! – наконец сказал он, моргая. – Ты застала меня врасплох. Я позволил себе за ланчем лишнюю рюмочку портвейна и вздремнул. – Он расцеловал сноху и встал, низенький и толстый – но не безобразно толстый, а приятно, в форме яйца. В бриджах, которые он предпочитал носить за городом, его ноги казались еще короче, чем были на самом деле.

– Ну-ну-ну, и как дела у моей Крошки? – спросил он, наклонился, чтобы поцеловать Мэри, и от улыбки морщины на его лице стали еще глубже. Хотя он был чисто выбрит, когда Мэри обняла его, пятнышко щетины в том месте, где его опасная бритва не сумела одолеть одну морщину, царапнула ей кожу. Она невероятно любила его. Он был из тех людей, с кем можно поделиться чем угодно – надежный, веселый, приветливый, с тонким остроумием, лишенным всякого сарказма. Мэри нравился его приятный, чистый запах мыла «Палмолив» и лавандового масла, которое он втирал в кожу головы, чтобы росли волосы.

– Мэри, беги наверх и переоденься, – велела мать, – а потом можешь погулять. Сейчас Вайолет принесет твой чемодан.

Мэри всегда жила в одной и той же комнате на верхнем этаже дома, куда поднималась по лестнице, скрытой за дверью. Ее комната называлась «каютой», потому что была такая маленькая, что мебель пришлось встраивать в стены, а под кроватью были сделаны выдвижные ящики. Кровать стояла прямо под окном, и Мэри могла по утрам садиться и смотреть на сияющую зелень террасного парка, спускавшегося от дома вниз по склону и огороженного с одной стороны подстриженными кустами тиса, а с другой – опушкой буковой рощи. Иногда, проснувшись среди ночи из-за дующего в лицо холодного воздуха, она садилась и глядела на лужайки, освещенные ярким лунным светом, и слушала кваканье лягушек в лесном пруду. Все в ее комнате было белым, на полу лежал голубой коврик, а над туалетным столиком висела картинка поля с ярко-желтой спелой пшеницей – ее убирала косилка, которую тянули две лошади, буланая и белая, а в голубом небе плыли облака.

Как хорошо было вернуться и увидеть кровать, заправленную чистыми, хрустящими простынями, и комнатку, такую уютную и опрятную, хотя очень скоро там начинался кавардак: Мэри нужно было так много всего сделать, что было некогда наводить порядок. Днем она забегала сюда лишь на минутку, чтобы схватить свитер или торопливо причесаться перед ланчем, и сразу уносилась прочь, полная решимости не тратить время и боясь, как бы что-нибудь интересное не началось без нее.

Она влезла в