Поколение М - Борис Акунин Страница 13

Кино штука волшебная. Ночные люди говорят, что оно — придуманная, ненастоящая жизнь, но это потому что они ночные. На самом деле они тоже живут в каких-то своих кинокартинах, но только черно-белых — скучных или страшных.

Жить надо в цветном фильме, лучше всего в музыкальном или сказочном. В шесть лет Лида впервые увидела цветное кино, мама ее сводила на фильм «Садко». Раньше кино не особенно любила, во время сеансов капризничала или засыпала. А тут задохнулась от чуда. Какие краски, какие наряды! А какие красивые тёти! Она захотела тоже быть такой, только не могла выбрать кем — Любавой, Ильмень-царевной или Царицей-Водяницей. Хотелось быть ими всеми. Потом мама объяснила, что есть такая работа — актриса, и что они могут стать кем угодно. С того дня Лида твердо знала, что обязательно будет актрисой.

Обычные люди проживают одну-единственную жизнь, а у актрисы их много, и все необычные, потому что кто же станет ходить в кинотеатр, чтобы смотреть про жизнь обычную? Есть, конечно, актрисы, которые играют старух или колхозниц, но это если они некрасивые, вроде Булыгиной. А Лида красивая, и все роли, все жизни у нее будут золото-солнечные. В амплуа «Инамората», «Влюбленная».

Владимир Григорьевич говорит, что самые великие актрисы предпочитали амплуа «Героиня» — патетическое, построенное на столкновении с трагическими препятствиями. Оно посвящено красоте печального, призвано очищать душу зрителя возвышенными слезами.

На фиг красоту печали. Заставлять зрителей плакать Лиде совсем не хотелось. Иное дело «Инамората» (Наташа Ростова, Ассоль, Русалочка) — амплуа романтическое, построенное на преодолении препятствий любовных. Владимир Григорьевич сказал, что оно воспевает красоту радости и действует на зрителя, как бокал шампанского. Шампанское Лида первый раз выпила в день шестнадцатилетия, мама принесла бутылку полусладкого, и веселое щекотание пузырьков сначала в горле, а потом в голове было ужасно приятно. Великой актрисой становиться необязательно, золотой свет солнца в сто раз лучше серебряного света луны.

Если говорить о преодолении любовных препятствий, то их, понятно, должно быть как можно меньше. И они должны быть приятными. Не как у Мишель Мерсье, Анжелики Маркизы Ангелов, которая вечно связывается с ночными мужчинами, а как у Лоллобриджиды в «Фанфан-Тюльпане», с солнечным Жерар Филиппом.

Когда в студии появился Слава Дружинин, Лида сразу поняла: вот к кому надо поворачивать лепестки. У нее в классе таких парней не было, все какие-то прыщавые недотыкомки. Так уж, на безрыбье, чтоб не страдать, как другие девчонки, от своей никомуненужности, она «ходила» с Лешей Сидоренко. Он был высокий, плечистый, немножко похожий на артиста Олялина, не шибкого красавца. Они именно что ходили — по улицам, максимум в кино. Один раз Лида ему позволила, когда вскрикнула в страшном месте итальянского фильма «Признание комиссара полиции», положить ей руку на плечо. Но стоило ему ткнуться губами в щеку, руку скинула и отодвинулась. Чуяла — не то и не тот. Заветная мечта у Сидоренко была мелковатая — поступить в Институт физкультуры. Все разговоры про волейбол. Может, и выйдет из него член сборной, которая по всему миру ездит, а может и не выйдет, будет в школе физруком. В любом случае волейбол — не футбол и не хоккей. Кто их, волейболистов по имени знает?

Но когда к ним в театр пришел Слава Дружинин, она сразу почувствовала — это серьезное. И перевела Лешу в друзья, без ссоры и обид. Был у нее такой дар — никого не обижать.

Слава был, во-первых, красивый. Во-вторых, не мальчик, но муж. Солидный, по-взрослому разговаривающий и по-взрослому одевавшийся. Главное же — он тоже был из тех, кто всегда повернут лицом к солнцу, а это значило, что по жизни они двигаются в одну сторону.

Когда они шли по улице рядом — Слава в костюме с галстуком, Лида в одном из своих нарядных платьев — на них смотрели.

Одежда у нее вся была нарядная, другой мама не шила и не покупала. Покупала редко, потому что мало денег, зато шила много.

Она вообще-то работала в «кабэ». Но на зарплату чертежницы вдвоем не проживешь, поэтому еще и шила — для клиенток по выкройкам из журналов, для дочки и себя — по собственной фантазии и вкусу. Повзрослев, Лида поняла, что фантазии слишком много, а вкуса, наоборот, маловато и стала мамины идеи редактировать. В детстве-то ей ужасно нравилось, что всюду кружавчики, блестки, розочки и ягодки из яркой ткани — сразу видно: Лидочка Самотина принцесса. Теперь выбирала платье, юбку или блузку сама, из «Бурды» или «Уроды», говорила: мама, хочу вот это.

Для Аэлиты костюмы пошила не Катька Морозенкова, у которой воображения ноль, а тоже мама. Целых три. На фоне остальных персонажей — землян в скучно-голубой болонье и марсиан в красных трико — Лида смотрелась новогодней елкой, вся сверкала, переливалась.

Маму надо было редактировать не только по части шитья, но и по части житья. В каких-то вещах слушать, в каких-то нет.

В мужчинах, например, она совсем ничего не смыслила. Обожглась один раз и на всю жизнь решила держаться от них подальше. Потому, несмотря на очень приличные внешние данные, киснет в своем муторном «кабэ», куда никогда не заглядывает солнце. Мужчин там много, но все семейные и скучные.

Папа, наверно, тоже был семейный, потому от него ничего кроме отчества Лиде не осталось. На прошлой неделе, заполняя анкету на отборочный конкурс во ВГИКЕ, обозначила в графе «отец», что неизвестен, а к отчеству «Робертовна» в скобках приписала «со слов матери» — так положено. Но скорее всего мама красивое отчество придумала, а как на самом деле звали папочку, бог весть. Мама про него никогда не рассказывала, а Лида не выспрашивала. Зачем знать про неприятное? У нее был закон, не то чтобы ясно сформулированный, но железный: интересоваться надо только теми, кто интересуется тобой, а кому ты не нужна, их все равно что нету. По этому закону она и существовала — очень даже неплохо. Например, в школе тридцать пять одноклассников: девятнадцать мальчиков и шестнадцать девочек, но пять девчонок и дурак Шаповалов на улыбку реагировать упорно отказывались, и через некоторое время Лида стала видеть вместо них просто зыбкие тени. В классе было тридцать пять человек, а осталось двадцать девять.

То же и здесь, в студии. В спектакле кроме Лиды девять участников: семеро актеров и двое техобслуживание. А на самом деле шесть с половиной.

Чокнутый Генка интересуется только своей физикой и космонавтикой, улыбнешься